YourLib.net
Твоя библиотека
Главная arrow Введение в философию и методологию науки (Е.В. Ушаков) arrow 3.2. Факт
3.2. Факт

3.2. Факт

   Несмотря на интуитивную ясность понятия “факт”, при ближайшем рассмотрении оказывается, что оно многозначно. Можно выделить такие его значения: факт как нечто реально существующее, синоним реальности вообще (это онтологическое понимание факта, причем в самом широком смысле); факт как логическая форма, т.е. как фактуальное суждение; научный факт как форма научного знания.
   Далее, говоря о факте, будем иметь в виду именно научный факт. Факт науки — это не просто срез реальности самой по себе, а нечто принципиально соотнесенное с научным контекстом, осмысленное в нем. С логической стороны научный факт не выражается обязательно в виде какого-то единичного конкретизирующего суждения; скорее следует полагать, что логическая форма репрезентации факта достаточно относительна и сопряжена с некоторой теорией, в которой факт интерпретируется; это станет яснее чуть ниже.
   Определение научного факта
   Научный факт — это форма научного знания, фиксирующая достоверные данные, установленные в процессе научного познания. В отличие от факта в широком понимании (как синонима реальности вообще), научный факт обладает следующими специфическими свойствами.
   1. Методологическая контролируемость. Это означает, что фактуальное знание принято как достоверное тогда и только тогда, когда оно получено и проверено приемлемым с точки зрения научной методологии способом.
   2. Теоретическая значимость. Это означает, что фактуальное знание изначально имеет для исследователей теоретический смысл и интерес. Для ученых важен не любой факт сам по себе, а факт значительный, нетривиальный.
   3. Онтологическая универсальность. Факт, отобранный наукой из непрерывного “потока” окружающей нас действительности, не замкнут в своем единичном содержании, которое всегда связано с бесчисленной массой сопутствующих случайностей и несущественных индивидуальных подробностей. Научный факт репрезентативен в том смысле, что он репрезентирует всегда больше, чем содержится в непосредственном единичном наблюдении или испытании. Он представляет собой целый класс (потенциально бесконечный) ситуаций и эффектов подобного же типа. Или, иными словами, он типичен; если он получен в какой-то конкретной научной лаборатории, то может и должен быть воспроизводим не только в ней, но и в любой лаборатории. Факт содержит в себе некую устойчивую структуру, которая собственно и может быть воспроизведена. Он экстраполируем на неограниченную совокупность тождественных, однородных, изоморфных случаев, в которых соблюдены необходимые условия, относящиеся к существу этого факта.
   Все три свойства научного факта взаимосвязаны: теоретически значимым является лишь то, что методологически подконтрольно и универсально, а методологический контроль как раз и направлен на обеспечение универсальности и, следовательно, теоретической значимости.
   В отличие от научного факта, факт в обыденном, вненаучном понимании (факт повседневной жизни) не подлежит жесткому методологическому контролю (в большинстве случаев мы, как правило, вообще не задаемся вопросом, как получено то или иное знание, принимая его просто на веру); обыденный факт представляет интерес лишь для той или иной сферы повседневной практики, берется в определенной перспективе жизненного мира и обычно имеет индивидуальный характер (насыщен массой единичных и случайных деталей, имеет ситуационно-обусловленные и неповторимые черты и т.п.).
   Рассмотренные особенности научного факта показывают, что он имеет сложную природу. Он как бы находится на пересечении различных составляющих научного познания: так, на содержание факта оказывают влияние и теоретические представления, и допущения, и логические нормы, и конкретные методологические предписания, и результаты научных дискуссий (например, различного рода соглашения), и философские принципы. Научный факт не следует понимать как непосредственную реальность в несколько наивном смысле. Напротив, научный факт является особого рода конструктом: факты, которыми оперирует научное познание, специальным образом обработаны, “очищены”. Уже непосредственно в ходе наблюдения или эксперимента исследователь оценивает и упорядочивает эмпирический материал, производит “отсев” фактов и их “очистку” от случайных примесей, отбирая наиболее репрезентативные, существенные данные, перепроверяя сомнительные результаты; при этом он следит за поддержанием стандартных условий испытаний, устанавливает связи между переменными, производит обобщения и т.п. Таким образом, правильное “производство” опытного факта — предмет постоянной заботы исследователя-эмпирика в ходе его познавательных интеракций с природой.
   Если же мы взглянем на генезис факта еще более широко, то обнаружим, что на формирование факта оказывает воздействие весьма обширный спектр опосредующих моментов: и языковые, и категориальные (впервые описанные И. Кантом), и когнитивно-психологические, и социокультурные (например, стиль мышления), и инструментально-технические (относительность к средствам наблюдения) составляющие.
   Роль фактов в научном познании
   Научный факт является и результатом научного познания (т.е. результатом процесса установления факта), и исходным основанием для теоретической деятельности. Как известно, важнейшая роль факта в науке состоит в том, что он является базисом для разработки научных теорий, для проведения теоретических рассуждений.. Подобно тому как любая дискуссия должна начинаться с какой-то исходной почвы, разделяемой участниками, так и научные теоретические рассуждения основываются прежде всего на исходном фактуальном материале. Вообще говоря, научная дискуссия — это всегда обсуждение фактов, преломленное порой в очень сложных, специфических теоретических системах; кстати, саму процедуру использования фактов в научных рассуждениях именуют эмпирической аргументацией. П.П. Павлов называл факты “воздухом ученого”. Действительно, вся научная деятельность концентрируется вокруг поиска, установления, подтверждения, интерпретации, объяснения, предсказания фактов.Например, даже математика нуждается в собственном фактуальном базисе, в специфическом опыте! JI. Брауэр, основатель интуиционистского направления в математике, подчеркивает в согласии с некоторыми идеями И. Канта, что математик мыслит на основе определенного рода интуиции, позволяющей ему работать с особой предметностью математических объектов и связанных с ними фактов.
   Итак, научный факт — твердая почва познания.
   Факт в структуре научного знания
   При дальнейшем изучении положения фактов в научном познании обнаруживаются существенные сложности.
   Факт далеко не так прозрачен, как это кажется на первый взгляд; затруднения, которые может вызвать эта тема (и неоднократно вызывала в действительности), связаны со следующим. Надо четко понимать, что то, как выглядит факт в конкретной теоретической системе и какую роль он в ней играет, не означает, что это и есть его абсолютное, окончательное и неизменное во всех теоретических системах свойство.
   Разберем это несколько подробнее. Итак, относительно научной теории факт выступает как ее базис; он функционирует в ней как:
   1) инвариантный.
   Это означает, что в рамках данной теории мы можем менять гипотезы, по-иному формулировать проблемы, выдвигать различные объяснения, пытаться связывать один и тот же факт различными внутритеоретическими взаимоотношениями, спорить о его смысле — но при всем этом сам факт (если он уже принят именно как имеющий статус факта) не подвергается сомнению и оспариванию, не может придумываться или предполагаться ученым, не может изменяться и исправляться. Факты — это, как говорилось выше, твердая почва теоретического мышления. Сказанное касается и взаимоотношения различных теорий между собой; они могут совершенно по-разному интерпретировать одни и те же факты, давать им чуть ли не противоположный смысл, но при этом факт для тех теорий, которые согласны между собой насчет его статуса факта, сохраняет инвариантность относительно объясняющих теорий. Факт имеет межтеоретическое значение, ведет самостоятельное существование;
   2) элементарный.
   Это означает, что в рамках данной теории факт выступает как ее концептуальный элемент. С логической стороны он представлен в теоретической системе как некое единичное суждение, обладающее устойчивым позитивным значением. Если, скажем, в теоретических рассуждениях гипотезы могут состоять между собой во взаимоисключающем отношении (или отношении альтернативности), то фактуальные суждения всегда только совместимы друг с другом. То же касается отношения факта и гипотезы: если фактуальное и гипотетическое суждения противоречат друг другу, то в процессе рассуждения будет отвергнуто суждение, имеющее статус гипотетического, и сохранено суждение, имеющее статус фактуалъного. Суждение-гипотеза не имеет статуса самостоятельного истинностного атома, его значение всегда предварительное, поэтому гипотеза как вводима в контекст теоретической системы, так и устранима из него; факт же не обладает таким свойством. Факты — неустранимые элементы теории, теория не может их игнорировать или отбрасывать; она лишь “надстраивается” над ними.
   Таковы логические свойства фактуальных утверждений внутри теории.
   Но это только часть картины. Важно также понимать, что свои логические свойства факт приобретает именно внутри теории (иными словами, теоретический каркас в логическом смысле первичен относительно фактов). Вне какого-либо теоретического контекста бессмысленно говорить о том, что факт инвариантен и элементарен. Попытки абсолютизировать внутритеоретические свойства факта как его “свойства вообще” приводили к различным сложностям.
   1. Кажется привлекательным придать фактам некое абсолютное, внетеоретическое значение, как бы статус реальности самой по себе.
   С этой точки зрения факты порождены некоторым непосредственным столкновением субъекта с реальностью. Такое представление бытовало в неопозитивистском периоде философии науки. Фактуальные утверждения, напомним, понимались там как “протокольные высказывания” (см. § 1.4). Установленные факты с позиций неопозитивизма абсолютно инвариантны, элементарны и теоретически нейтральны. Они представляют собой независимый внетеоретический базис теорий. Однако, как уже обсуждалось, эта точка зрения несостоятельна. В чисто эмпирических утверждениях содержатся неустранимые теоретические компоненты.
   2. Другой вариант непонимания взаимосвязи фактов и теоретического контекста связан с монотеоретической абсолютизацией факта. С этой точки зрения предполагалось, что факт может быть интерпретирован и исчерпывающе объяснен только в одной, единственно истинной теории. Поэтому, грубо говоря, если мы видим, что теория противоречит каким-то фактам, необходимо сразу же отбрасывать данную теорию и искать другую, адекватную им. Однако это методологическое предписание (характерное для концепции К. Поппера) расходится с действительным ходом научного познания. Монотеоретический подход ошибочно представляет научное познание как некую единственную теорию, непрерывно растущую на фактуальном базисе. Но на самом деле все гораздо сложнее. Теоретический контекст той или иной предметной области может включать в себя некоторую совокупность теорий различного уровня и назначения. Фактуальные утверждения могут фигурировать одновременно сразу в нескольких подобного рода теориях. Есть теория интерпретативная, которая дает фактам некую исходную интерпретацию, придавая им собственно фактуальный статус, и есть теория объясняющая, которая дает им собственно теоретическое объяснение.
   Заслуга в опровержении монотеоретического подхода во многом принадлежит Имре Лакатосу (1922-1974). И. Лакатос показывает, что когда мы видим “столкновение теории и факта”, на самом деле речь идет о взаимоотношении двух теорий — исходной и объясняющей; но их отношение не является неизменным. Например, теория более высокого уровня сама может интерпретировать факты, т.е. судить их и в случае расхождения с собственными положениями отбрасывать (скажем, придавая им статус несущественных аномалий, артефактов и т.п.)1. Это, конечно, существенно осложняет процесс прямой проверки теории фактами. Если одна теория расценивает опытные данные как неоспоримый факт и придает им соответствующие логические функции, то за рамками данной теории оказывается возможным увидеть, что научный факт — это лишь определенный конструкт; поэтому другая теория вполне может разобрать его на части, оспорить и т.п.
   Таким образом, ход научного познания представляет собой достаточно замысловатую игру различных теоретических уровней, концепций и контекстов. В ходе теоретического продвижения сам фактуальный базис приобретает вид некоторой многослойной структуры. Так, из первичных фактов нижних эмпирических уровней в ходе осмысления получаются факты более высокого порядка и вновь подвергаются дальнейшей интерпретации. В результате этого образуются целые иерархии фактов (и объемлющих их теоретических систем), своеобразные концептуальные “лестницы”. Это характерно и для естественных, и для гуманитарных наук. Важно понимать, что в этом процессе ничто не может быть априорно расценено как абсолютно неоспоримое. Одна теория, исходная, может подавать базисные факты для дальнейшего объяснения более высоким уровням, но другая может оценивать их и обесценивать, например игнорировать как несущественные или отбрасывать как ошибочные, лишая их самого фактуального статуса. Вообще говоря, ничего нельзя знать заранее относительно обнаруженных фактов. Мы в общем случае не знаем, в какой ситуации та или иная эмпирическая находка получит статус научного факта (и, следовательно, войдет в теоретический контекст как инвариантный логический элемент), а когда будет отклонена, все решают конкретные обстоятельства и содержательные соображения. Поэтому, кстати, ученый должен проявлять (и проявляет) определенную бдительность по отношению к результатам эмпирических исследований.
   Итак, научный факт не имеет своей абсолютной сущности вне теоретической системы; он получает собственно фактуальный статус (и присущие ему логические свойства) всегда только в каком-либо теоретическом контексте и в результате сложных внутритеоретических и межтеоретиче- ских проверок.
   Логическая форма факта
   Научный факт репрезентируется в фактуальном высказывании. В различных ситуациях те или иные утверждения могут выступать в роли фактуальных. “Вода замерзает при температуре О °С”; “После введения мезатона артериальное давление стабилизировалось на уровне 90/50”; “Полное солнечное затмение зафиксировано в 12 ч 16 мин” — в определенных обстоятельствах эти предложения выступают как фактуальные. Но научный факт может иметь и более абстрактную природу, например математический факт “Если множество формул имеет модель, то оно имеет и счетную модель”; ведь доказанное математическое утверждение — теорему — тоже следует считать фактом.
   Существует ли какая-то точная логическая форма факта, благодаря которой мы могли бы четко отличить, является данное утверждение фактуальным или теоретическим?
   Ясно, что этот вопрос является продолжением вопроса “Существуют ли абсолютные факты?”, или, точнее, его логическим срезом. Несмотря на то что в контексте той или иной теории обычно представляется интуитивно понятным, какое из утверждений является фактуальным, общей логической формы факта не существует. Предпринимались попытки все же найти такую форму. Здесь следует указать прежде всего на предложение Поппера считать адекватной формой т.н. сингулярные (или частные) утверждения, относящиеся к конкретным событиям в конкретной пространственно-временной области, например “К данной нити приложен вес в 2 фунта”. Действительно, на практике именно с утверждениями такого вида чаще всего и связано функционирование фактов (преимущественно в естественно-научных теориях). Однако, как отмечалось критиками, эта форма не дает четкого логического критерия фактичности по многим причинам (любое сингулярное утверждение можно уточнять до бесконечности, и в нем всегда останутся универсальные термины). Выступает ли данное утверждение в роли факта, всегда зависит от содержательных обстоятельств. Поэтому фактуальные предложения (или предложения, которым приписан фактуальный статус) весьма разнообразны по своей форме; факты, как уже отмечалось выше, могут интерпретироваться на разных теоретических уровнях; при сравнении друг с другом могут быть указаны факты более конкретные и более абстрактные, более частные и более обобщенные и т.п. Отметим также, что применяется и репрезентация фактов, вообще не использующая форму высказывания (непропозициональная), например графическая (график, диаграмма, геометрический чертеж), формульная (скажем, структурная химическая формула). Только конкретный контекст научного рассуждения определяет, что в данном случае будет рассматриваться как факт.
   Итак, мы вновь приходим к выводу, что научный факт обретает свой статус только внутри концептуальной системы. Понимание этого суммировано в следующем выразительном тезисе.
   Тезис о теоретической нагруженности факта
   Это положение представляет собой в некотором роде обобщение тезиса о теоретической нагруженности наблюдения (см. § 2.3). Напомним, что там речь шла о зависимости содержания наблюдения от предшествующих ему теоретических предпосылок и установок наблюдателя, которые и задают смысл эмпирическому материалу. Теперь же вопрос связан со статусом научного факта вообще.
   Тезис возник в постпозитивистской философии науки как реакция на неопозитивистскую программу поиска абсолютного эмпирического базиса познания. Критиками этой программы было показано, что нейтрального опыта вообще не существует. Так, например, У. Куайн отмечает, что даже истины, формулируемые в языке здравого смысла, — это тоже в некотором роде достаточно сильные утверждения, превосходящие горизонт непосредственных впечатлений, и мы вводим в повседневном опыте допущения о существовании обычных вещей окружающего мира точно так же, как, скажем, физик вводит допущения о существовании ненаблюдаемых объектов. Среди ярких критиков неопозитивистской концепции следует также назвать американского философа У. Селларса, развенчавшего миф о данном. Согласно У. Селларсу представление о первичных данных ощущений является фикцией; на самом деле всякое непосредственно данное имеет сложную природу, связанную с самой способностью понимать язык, и становится собственно фактом лишь в рамках определенного концептуального каркаса. Это касается и научных теорий, и повседневного опыта.
   Что же касается картины соотношения факта и теории в собственно научном познании, то тезис теоретической нагруженности обращает внимание на тесную связь научного факта и теоретического контекста. Резюмируем основные моменты этой связи: науку интересуют не все факты вообще, а только существенные (т.е. научное познание селективно); факты поданы в познавательных научных контекстах не в чистом виде, а всегда репрезентированы в некотором теоретическом языке (имеющем собственные онтологические допущения, исходные понятия, границы выразительных возможностей и т.п.); факты всегда хотя бы минимально обработаны и осмыслены, включены в какую-либо исходную интерпретирующую теорию; факты получают собственно фактуальный статус и сопутствующие ему логические свойства (инвариантность, элементарность) только посредством теоретического же решения и принятия.
   Но, как и всегда в тех случаях, когда дело касается соотношения эмпирической и теоретической составляющих, не следует бросаться и в крайность теоретизма. Как известно, на смену неопозитивистскому эмпиризму была выдвинута т.н. холистская концепция (греч. holos — “целый, весь”), последовательным защитником которой был как раз один из выдающихся ниспровергателей неопозитивизма У. Куайн. Мы уже упоминали в § 0.4 о его метафоре арки для прояснения представлений о целостном характере научной теории. Если неопозитивистская программа предполагала, что научные теории могут быть в некотором роде составлены из первичных эмпирических элементов (и логико-методологических структур), то постпозитивистская идея, наоборот, состояла в постулировании нередуцируемости теории до внетеоретических элементов; или, выражаясь иначе, она утверждала главенство целостной теории над ее составными частями. Эго привело к новой крайности теперь уже противоположного сорта: теперь оказывалось, что все есть теория, а пресловутая твердая почва эмпирического базиса — это продукт самой же теории. В такой ситуации легко прийти к выводу, что научная теория вообще не нуждается в опыте! Примером данного “бросания в крайность” может служить позиция П. Фейерабенда. Он заявляет, что каждая теория предлагает свой собственный “способ видеть мир”. Тогда между представителями различных теоретических позиций не может быть взаимопонимания, т.к. термины, которые, как кажется, являются одними и теми же, на самом деле используются в разных значениях, специфичных для каждой замкнутой в себе теории. Скажем, “время” в механике Ньютона и в теории относительности Эйнштейна — это совершенно разные понятия. Однако установка, подобная позиции Фейерабенда, приводит к контринтуитивным следствиям. Получается, что различные теории — это различные замкнутые и самодостаточные сферы; но как же тогда возможно взаимопонимание ученых, защищающих различные концепции, различные точки зрения? Как вообще в таком случае возможна рациональная дискуссия, аргументация, если ученые не опираются ни на что надежное, автономное, не зависящее от тех или иных теоретических конструкций? (См. подробнее о проблеме несоизмеримости § 4.4.)
   Таким образом, тезис о теоретической нагруженности факта, доведенный до предела, неминуемо должен был привести к абсурдным выводам. Эта опасность была замечена быстро. Например, в 60-70-е гг. XX в. в философии науки развивалось течение научного реализма (тот же У. Селларе, а также X. Патнэм, Дж. Смарт и др.). Оно пыталось противостоять иррационалистической трактовке науки, защищая ту точку зрения, что наука все же опирается на нечто реальное (однако реализация программы научного реализма оказалась не очень удачной).
   В чем же состоит удовлетворительное решение этой проблемы? Следует заметить, что окончательного решения не существует и до настоящего времени. Но в целом острота этой темы несколько снизилась. Сейчас все же преобладает понимание того, что в любом случае не стоит делать крайних выводов из тезисов о теоретической нагруженности эмпирического базиса. Из того что научный факт обретает свой статус только внутри теоретического контекста, не следует, что из-за этого якобы оказываются скомпрометированными его познавательная ценность и эмпирические свойства.
   Действительно, факт рождается в ходе научного познания весьма сложным образом; он сразу же вводится в замысловатую, порой головоломную игру теоретических уровней и позиций. Он многократно оценивается и интерпретируется, получая новые смыслы и формулировки, и в процессе этого учеными достигается все более полное его понимание, но все это означает, что факт реально включился в ход научного познания, который сам по себе достаточно сложен и заранее не предсказуем. (Что, впрочем, и делает науку столь интересным занятием.) Те же, кто отрицает на основании этой сложности существование объективного опытного базиса вообще, просто хотели бы идти по легкому пути. Но такая позиция — это следствие упрощенного взгляда на науку. Сторонникам этой точки зрения хотелось бы видеть науку некоей алгоритмизированной интеллектуальной работой. Можно также сказать, что это вывернутый наизнанку неопозитивизм. Поскольку нет абсолютного внетеоретического базиса, то нет и опытного базиса вообще. Этот вывод на самом деле является логической ошибкой, которая называется преувеличенной альтернативой.
   Да, научный факт принципиально соотнесен с теоретическим контекстом, но именно это и дает ему возможность быть достоверным, научно значимым знанием.
   В целом проблема научного факта — это одна из конкретизаций сквозной темы эмпирической и теоретической составляющих научного познания (§ 1.4). Затруднения, которые вызывала и вызывает настоящая проблема, связаны с особым местоположением факта в структуре научного знания.
   Итак, научный факт занимает пограничное эмпирико-теоретическое положение: он одновременно является и представителем самой реальности, и частью теоретической системы.
   Образно выражаясь, именно это “двойное гражданство” научного факта, т.е. сочетание его самостоятельности (позволяющей ему быть твердой почвой для науки) и соотнесенности с теоретическими системами, и является основным источником драматизма этой философско-методологической проблемы.

 
< Пред.   След. >