YourLib.net
Твоя библиотека
Главная arrow Введение в философию и методологию науки (Е.В. Ушаков) arrow 4.4. Рост научного знания: разрывы и преемственность
4.4. Рост научного знания: разрывы и преемственность

4.4. Рост научного знания: разрывы и преемственность

   Мы начнем рассмотрение основных проблем историко-социологической плоскости анализа научного познания с вопроса о содержательно-семантическом инварианте научной динамики. Итак, что общего имеют сменяющие друг друга теории? Что сохраняется от традиционной теории, а что отбрасывается в ходе научной революции? Существует ли в науке какой-то фонд накапливающегося знания или же каждая революция оставляет лишь “руины” от устаревших представлений?
   Действительно, с выходом в историко-социологическое измерение мы оказываемся перед вопросом о единстве научного знания. Если в ходе смены парадигм мы наблюдаем затрудненное взаимопонимание научных групп, а в результате смены парадигм мы получаем существенно изменившуюся научную дисциплину, то возникает сомнение в том, что между старой и новой наукой сохраняется что-то общее. Научное знание кажется раздробленным, а сама научная динамика — случайной, произвольной.
   Вопрос о единстве научного знания оказался достаточно трудным. Его обсуждение вылилось в многолетние дискуссии. Одним из камней преткновения выступила проблема несоизмеримости теорий.
   Появление проблемы несоизмеримости
   Обсуждение проблемы несоизмеримости выросло из замечаний Куна в “Структуре научных революций” о том, что в ходе смены парадигм взаимопонимание между сторонниками различных точек зрения оказывается затрудненным. При этом не существует логических аргументов, позволяющих привести обе теории к общему знаменателю: сторонники разных теорий в некотором смысле по-разному видят мир. Для описания процесса перехода от одной парадигмы к другой Кун использует такую метафору из психологии, как переключение гештальта (от нем. Gestalt— “форма, вид”). В более современной терминологии психологи называют это перцептивным сдвигом, или переключением установки. Эти эффекты восприятия широко известны: в зависимости от того, что мы считаем фоном и как интерпретируем данные элементы в контексте целого, мы можем увидеть на одном и том же рисунке совершенно разные предметы (кролика или утку, вазу или два профиля и т.п.). Применяя этот эффект к проблеме взаимоотношения между парадигмами, Т. Кун указывает, что подобного рода интерпретации одних и тех же вещей (теоретических объектов, фактов и т.п.) являются первичными, обусловливающими саму осмысленную познавательную работу. Отличающиеся в разных парадигмах первичные интерпретации не могут быть согласованы, не могут быть приведены к какой-то общей для них почве.
   Эта концепция была сразу же заострена Паулем Фейерабендом, выступившим в роли нового героя I960- 1970-х гг. У Фейерабенда она приобрела примерно следующий вид. Поскольку теории являются целостными образованиями, то одно и то же понятие, входя в различные теории, в общем контексте теорий приобретает различные значения. Скажем, “время” в механике И. Ньютона и в термодинамике С. Карно, “ген” в теории Г. Менделя и в молекулярной биологии, “горение” в теории флогистона и у А. Лавуазье — на самом деле означают совершенно различные вещи. Нечто подобное высказывал и сам Т. Кун; широко известно его утверждение о том, что при переходе от одной теории к другой слова “change their meanings or conditions of applicability in subtle way” (неуловимым способом изменяют свои значения или условия применимости). Эго означает, что мы не можем сравнивать научные теории поэлементно, теории оказываются концептуально замкнутыми и несоизмеримыми. Комплекс представлений подобного рода получил в литературе название “тезис Куна—Фейерабенда”.
   Следует заметить, что тезис Куна—Фейерабенда исходно не был сформулирован достаточно четким образом. Однако он явно располагал к иррационалистическим интерпретациям, которые не заставили себя ждать. Многочисленные дискуссии вокруг этой темы показали, что ключевая интуиция, питающая проблему несоизмеримости, затрагивает действительно важную проблему философии науки. Но попытки прояснить ее столкнулись с новыми трудностями различного порядка. Состояние проблемы было отягощено и разросшейся доксографией, т.е. постоянным обсуждением мнений, вторичным выяснением того, кто из авторов что говорил и кто был не так понят. Итак, наслаивающиеся разночтения невероятно осложнили дело. Пожалуй, мало найдется тем последних десятилетий, которые носили бы настолько запутанный характер. Обилие различных интерпретаций этой проблемы лишь указывает на то, что она до сих пор не имеет окончательного решения (если она вообще может его иметь). Возможно, это вообще один из самых сложных вопросов современной философии.
   Формулировки проблемы несоизмеримости
   Существуют множество формулировок тезиса несоизмеримости. Назовем два варианта, которые можно считать крайними.
   1. Наиболее узкий смысл касается значений терминов, используемых спорящими сторонами. Эта формулировка восходит к взглядам самих Т. Куна и Т. Фейерабенда и предполагает, что в различных теориях входящие в них термины, выглядящие одинаковыми, имеют различные значения.
   2. Наиболее широкий смысл хорошо отражен американским философом Ричардом Рорти. Р. Рорти справедливо полагает, что перевод проблемы в плоскость значений (т.е. в семантический план) не является адекватным, на самом деле проблема несоизмеримости сводится к проблеме достижения согласия. Иными словами, соизмеримость — это возможность нахождения таких правил для спорящих сторон, которые позволяют достичь рационального согласия там, где утверждения двух сторон конфликтуют.
   Между этими вариантами находится масса промежуточных, которые полагают, например (приведем некоторые для иллюстрации), что несоизмеримые теории не могут быть подведены под дедуктивные отношения (П. Фейерабенд), что они не имеют ни одного общего утверждения (П. Фейерабенд), что они занимаются решением различных проблем (Я. Хакинг), что невозможно выразить или перевести принципы одной теории в словаре другой (Д. Дэвидсон, П. Черчланд), что нет объективных стандартов оценки теорий, которые могли бы охарактеризовать одну теорию как лучшую относительно другой (Д. Моберг), и многие др.
   Ясно, что различные формулировки выделяют различные аспекты проблемы несоизмеримости. В ходе дискуссий было открыто множество плоскостей, в которых можно ее обсуждать. Существенным моментом явилось смыкание проблемы несоизмеримости с семантическими темами интерпретации и перевода. Это вывело ее на уровень фундаментальных проблем смысла, истинности, объективности, понимания.
   Рассмотрим вкратце некоторые влиятельные точки зрения, относящиеся к проблеме несоизмеримости.
   Обсуждение на общем уровне: варианты решений
   Пожалуй, общей исходной интуицией исследователей, которые пытались предложить положительное решение проблемы, было осознание того, что тезис несоизмеримости базируется на слишком сильных допущениях. Действительно, он предполагает настолько значительную смену ориентиров при переходе от одной теории к другой, что коммуникация между учеными должна оказаться практически невозможной. Но ведь в реальной научной практике сообщество, как показывает история, оценивает обе парадигмы. Разумеется, взаимопонимание конфликтующих точек зрения может в горячие периоды истории науки оказываться под вопросом. Однако весь процесс перехода все же сопровождается сравнением, оценкой, накоплением разумных оснований для выбора лучшей теории. Все это вселяет определенные надежды на позитивное решение проблемы. Но у нас, по всей видимости, нет оснований ожидать, что будет найден однозначный стандарт приведения теорий к общему знаменателю. Это означает, что положительное решение проблемы несоизмеримости может состоять лишь в отвержении крайностей релятивизма.
   При этом мы оказываемся существенно связанными с холистической и прагматистской позицией. Она исходит из того, что весь наш опыт (в т.ч. язык и все языковые значения) представляет собой сложный целостный комплекс и что освоение значений языка рождается из освоения целостной социальной практики.
   У. Куайн. Итак, узкая формулировка проблемы несоизмеримости как тезиса несовпадения значений вывела исследователей на уровень фундаментального семантического анализа. Остроту такой постановке вопроса придали серьезные затруднения с самим понятием “значение”. Этим много занималась философия XX в. Следует отметить, что в поиске новых подходов к проблеме значения основополагающую роль сыграли работы Уилларда Куайна, в которых было показано, что возможно разрабатывать вопросы интерпретации и коммуникации без (!) традиционных понятий “значение слова”, “синонимы”, “точный перевод”. Куайн развивает учение о неопределенности перевода, согласно которому интерпретатор всегда лишь оперирует некоторыми разумными гипотезами, но не имеет средств окончательной верификации правильности перевода; сам же перевод является сложной деятельностью, включающей наблюдение и изучение поведения других людей. Точный перевод с одного языка на другой невозможен с точки зрения некоего абстрактного логико-семантического идеала, но он нам и не нужен, т.к. сама эта абстракция является достаточно сомнительной.
   Д. Дэвидсон. Продолжая идеи У. Куайна, его ученик Дональд Дэвидсон приходит к выводу о том, что сам вопрос о несоизмеримости различных теоретических систем как способов видеть мир (концептуальных схем) является противоречивым; ведь предполагая, что теории несравнимы, мы должны предполагать и какую-то исходную точку сравнения. Но на самом деле у нас нет такого абсолютного и нейтрального основания для сравнения концептуальных схем. По большому счету, у нас вообще нет возможности однозначно решить, что “другие обладают понятиями или убеждениями, радикально отличающимися от наших собственных”. Но это не значит, что мы все находимся в одной концептуальной схеме, “поскольку мы не можем обоснованно утверждать, что схемы различны, постольку мы не можем считать, что схема является одной и той же”. Иными словами, мы должны отбросить сам вопрос о фундаментальном различии теоретических систем как излишний, ничего не объясняющий в процессах коммуникации.
   Если прокомментировать позицию Д. Дэвидсона, она может быть изложена следующим образом: существуют общие закономерности коммуникации, и они касаются всех ситуаций взаимопонимания, будь то конкретные задачи в одном языке или же в разных, относятся они к сходным или весьма отличным друг от друга социальным группам, в т.ч. это касается и сторонников разных научных теорий. Не существует никакой фатальной несовместимости, а есть единый процесс коммуникации, в котором, конечно, какие-то цели могут достигаться лучше, а какие-то — хуже. Но при действительном желании кого-либо улучшить свое понимание некоторой необычной системы взглядов это понимание всегда может быть улучшено.
   Отметим, что подход Д. Дэвидсона основан на специальных разработках, опирающихся на логическую теорию истины А. Тарского и его собственную общую теорию интерпретации. Но и на более простом уровне, находящемся ближе к интуитивным рассуждениям, весьма правдоподобным выглядит заключение о несостоятельности тезиса принципиальной несовместимости теоретических систем. Действительно, при соответствующей конструктивной настроенности всегда можно добиться заметного рационального сближения различных точек зрения. Постепенный переход к другой системе представлений, более глубокое понимание ее достоинств обычно (по крайней мере в науке) не сопровождаются какими-то “прыжками из одного мира в другой”, а являются весьма естественным коммуникативным процессом.
   Т. Кун. Нечто подобное высказывает и сам Т. Кун в поздний период своей деятельности. Он отмечает, что переход к новой парадигме — это в некотором смысле изучение другого языка (причем необязательно уметь его переводить на свой собственный, подчеркивает Т. Кун). И этот переход принципиально осуществим. Конечно, в науке существуют периоды “взаимного непонимания, когда коммуникация неполна, но не невозможна”. Но в процессе взаимного общения и совместной работы достигается понимание другой системы взглядов: “Вы убеждаете людей прийти в вашу лабораторию и посмотреть, что вы там делаете и как говорите об этом. В этом заключается один из способов усвоения языка”.
   Р. Рорти. Но помимо попыток найти положительное решение, существует и отрицательная позиция относительно проблемы несоизмеримости. Эта позиция предполагает, что исходные концептуальные различия не могут быть преодолены. Поскольку не существует универсального языка, в который могли бы быть переведены и там взаимосогласованы конфликтующие теории, проблема достижения рационального консенсуса оказывается неразрешимой. Следствием этого становится то, что сторонники каждой теоретической системы развивают лишь внутреннюю аргументацию, которая не оказывает никакого влияния на сторонников другой системы; аргументы каждой стороны базируются на непересекаюгцихся концептуальных основаниях, поэтому полноценная дискуссия вообще невозможна. Так, к отрицательному решению проблемы несоизмеримости примыкает Ричард Рорти. Его идеи в последнее время весьма влиятельны. Р. Рорти решительно выступает против каких-либо поисков универсальных стандартов сравнимости теоретических систем, против всеобщих рецептов устранения разногласий. Его точку зрения можно, пожалуй, суммировать в следующем девизе: “Пусть каждый продолжает заниматься своим делом”.
   Проблема соизмеримости как философский водораздел
   При рассмотрении трудных проблем современной философии науки вопросу о несоизмеримости следует уделить пристальное внимание. Дело в том, что его с большой степенью точности можно считать своеобразным “водоразделом” современных рационализма и иррационализма. На состоянии дел в собственно науке дискуссии относительно несоизмеримости никак не отразились; наука с открытием несоизмеримости не прекратила своего существования, не была ввергнута в хаос. Но в философии эта проблема приобрела фундаментальное мировоззренческое значение. В итоге те, кто хотел сохранить общий рационалистический настрой, сохранили его; точно так же и те, кто хотел сделать далеко идущие иррационалистические выводы, — сделали их.
   Сама возможность столь расходящихся интерпретаций была поддержана общей культурной ситуацией последних десятилетий XX в. — нарастающей критикой в адрес научно ориентированного разума. Сторонники отрицательного решения несоизмеримости превращают эту проблему в своеобразный аргумент, обосновывающий равные права науки и других форм деятельности человека; они считают, что обнаруженная несоизмеримость (в иррационалистической трактовке) вообще размывает грань между наукой и ненаукой (например, между научным и художественным мышлением), подрывает притязания универсального рационализма. Сама философия при этом становится не рациональным занятием, родственным науке, а лишь особым жанром литературы. Подобное настроение ярко выражает Р. Рорти (отбросив универсалистские амбиции, “мы можем считать, что нет такой вещи, как рациональное согласие или разногласие. Холистические теории дают право каждому конструировать его собственное маленькое целое—его собственную маленькую парадигму, его собственную маленькую практику, его собственную маленькую языковую игру — и затем вползать в них”).
   Но если проблема несоизмеримости теорий используется для защиты вненаучных практик, то это может означать лишь, что обсуждение этой проблемы вышло далеко за пределы первоначальной темы — проблемы динамики научного познания — и задействовало предельно общий контекст, связанный с глубокими проблемами современного общества и его культурно-мировоззренческих ориентиров. Иными словами, обсуждения на таком уровне весьма далеко отклонились от собственно анализа соотношения научных теорий.
   Итак, можно сформулировать следующие два осторожных вывода. В многочисленных обсуждениях значение эффекта несоизмеримости теорий для научного познания было существенно преувеличено. Но представление о каком-либо универсальном стандарте рациональной сравнимости теорий и однозначного устранения разногласий следует считать недовлетворительным.
   Интертеоретические отношения
   Мы рассмотрели состояние проблемы несоизмеримости на общем уровне обсуждения. Теперь мы обсудим более специальные аспекты этой темы — проблему уточнения взаимоотношений между научными теориями.
   В динамике научного знания есть и разрывы, и преемственность. Но для адекватного понимания научного продвижения нам следует пройти между двумя крайностями. Неправомерно считать научную дисциплину (например, физику) как бы одной-единственной, непрерывно растущей теорией; но есть и противоположная опасность — считать историю научной дисциплины раздробленной на несоизмеримые теории, которые научное сообщество не может даже рационально обсуждать и оценивать.
   Как же следует понимать отношения между сменяющими друг друга теориями?
   Начнем с опасности преувеличения единства, инвариантности содержания научных теорий. До появления книги Т. Куна общепринятой являлась концепция кумулятивной динамики научного познания. Согласно этой концепции в последовательности сменяющих друг друга теорий новая теория не отбрасывает ничего, что было достигнуто ее предшественниками. Она включает в себя предыдущие и идет дальше в том смысле, что объясняет и предсказывает более широкий круг явлений. В качестве хрестоматийного примера приводилось, скажем, соотношение механики И. Ньютона и сменившей ее специальной теории относительности. Можно приблизительно изобразить соотношение сменяющих друг друга теорий как совокупность расширяющихся концентрических окружностей.
   Решающее значение работы Т. Куна состояло в том, что она отвергла саму идею сравнимости теорий по объему или представление о том, что одна теоретическая область может быть как бы наложена на другую. Новизна концепции Куна заключалась в утверждении качественного отличия одной теории от другой. Это связано с тем, что, как мы говорили выше, теории не сводимы к неким абстрактным концептуальным системам, которые можно привести к единому логическому основанию, за теориями надо видеть парадигмы. А отношения парадигм логически непрозрачны. Парадигмы, по Т. Куну, — это, напомним еще раз, различные первичные интерпретации универсума, различные “способы видеть мир”.
   Но открытие некумулятивного характера динамики науки вызвало к жизни опасность преувеличения разрывов между теориями. Тезис о несоизмеримости теорий явился ярким выражением крайности второго рода.
   Если же не следовать за поспешными иррационалистическими интерпретациями обнаруженных качественных отличий теорий, можно увидеть, что и линейно-кумулятивная модель, и гипотеза абсолютной несоизмеримости одинаково предполагают некое упрощенное видение ситуации. Они обе базируются на утрированной альтернативе: либо межтеоретические отношения совершенно прозрачны, либо их нет вообще.
   Но разумнее, пожалуй, было бы утверждать, что до этого межтеоретические отношения вообще не изучались сколько-нибудь внимательно. Отношения между теориями по большей части просто молчаливо полагались вполне понятными. Например, считалось очевидным, что механика сплошных сред сводима к механике материальной точки, термодинамика — к статистической механике и т.п. Инициированный Т. Куном пересмотр этих устоявшихся взглядов привел к открытию подлинного богатства интертеоретических взаимоотношений.
   Весьма обычным было представление о том, что старая теория относится к новой как некий предельный случай последней. Подобную ситуацию особенно четко можно наблюдать в математике. Типичным примером служит геометрия Н.И. Лобачевского, которая, как известно, является более общей, чем евклидова, и включает ее как предельный случай. Здесь имеется в виду то, что в геометрии Н.И. Лобачевского плоскость (или пространство) характеризуется некоторым радиусом кривизны (R); при бесконечном увеличении этого радиуса искривленная плоскость будет все более “распрямляться”, так что в пределе, при R → ∞ формулы геометрии Лобачевского переходят в формулы евклидовой геометрии. В физической науке эта идея была развита до уровня методологического принципа Н. Бором (1913), которому он дал название “принцип соответствия”. Вкратце смысл его сводится к утверждению, что при задании экстремальных значений определенным теоретическим параметрам результаты старой и новой теории асимптотически совпадают в области некоторой совокупности явлений. Иными словами, мы можем задать условия схождения новой и классической теорий на какой-то общей области явлений. Этот знаменитый принцип в применении самого Н. Бора оказался эффективным инструментом научного продвижения, его даже стали называть волшебной палочкой квантовой механики.
   Но здесь необходимо ясно представлять различие между принципом соответствия как эвристическим приемом и попыткой описания точных взаимоотношений между теориями. Сам принцип соответствия не являлся достаточно определенным (но для эвристического принципа это и не требуется). Он выражал некую исходную интуицию исследователя, вступающего в новую область явлений, его настроенность на “рациональное расширение наших обычных представлений”'. Но если мы потребуем, чтобы выражение “одна теория в пределе переходит в другую” действительно могло использоваться в буквальном (или хотя бы в более или менее уточненном) смысле, то оказывается, что утверждение об асимптотическом соотношении теорий — не более чем метафора. Отношения теорий между собой в общем случае достаточно неоднозначны, они включают различные смысловые плоскости, не только формальные, но и содержательные аспекты. Ясно, что сравнение теорий как сложных концептуальных контекстов ни в коем случае не может быть проведено в терминах упрощенного числового сравнения, которое предполагает метафора предельного перехода. Обнаружение некумулятивной динамики научного познания, серьезных и глубоких различий между теоретическими контекстами открыло горизонт новых исследований.
   Впрочем, еще в “докуновский” период Эрнест Нагель в своей обстоятельной “Структуре науки” совершенно справедливо указывал, что вопрос о том, редуцируема ли одна теория к другой, не может быть решен на абстрактном уровне, без учета содержательного состояния этих теорий. Работающий физик вряд ли серьезно отнесется к заявлению, что современная ядерная физика может быть сведена к некоторому варианту классической механики, даже если подобное заявление может быть сопровождено формальной дедукцией законов ядерной физики из абстрактных допущений “чистой” механики. Для действительного же проведения подобной редукции требуются адекватные эмпирические свидетельства, в т.ч. эвристические достижения, естественно ожидаемые от более общей дисциплины. Кроме того, необходимо учитывать тот факт, что дисциплины развиваются, постоянно изменяются. Если допустимо считать, что часть химии XIX в. может быть сведена к физике, созданной после 1925 г., то она не может быть сведена к той физике, которая была ее современницей. Таким образом, любые заявления о возможности свести одну теорию к другой требуют не использования каких-то априорных редуцирующих схем, а детального и содержательного рассмотрения.
   Для иллюстрации дальнейшего изучения проблемы интертеоретических взаимоотношений укажем еще на некоторые работы в этой области. Если вернуться к описанному выше вопросу о предельном переходе теорий, то здесь следует прежде всего отметить исследование М. Бунге, которое освещает подлинное состояние неисследованности и обширности темы асимптотической сводимости теорий: “прекрасные редукционные диаграммы, которые можно встретить в научной и метанаучной литературе, в значительной степени обманчивы и вводят в заблуждение, поскольку они никем не анализировались”. Н. Бунге вводит ряд иных интертеоретических отношений, как формальных, так и неформальных. К формальным, например, относятся такие, как изоморфизм, включение теорий, к неформальным — различные семантические (например, одна теория предполагает другую) и прагматические (эвристические, методологические).
   Общая задача построения адекватной концепции межтеоретических взаимоотношений была вполне прозрачно сформулирована К. Дилвортом: концепция интертеоретических отношений должна описывать и объяснять как ситуации конфликта сменяющих друг друга теорий, так и суть прогресса, заключающегося в переходе от одной теории к другой. Причем сам К. Дилворт показывает, что пресловутое переключение гештальта — не такое уж безнадежное положение дел. Из этой метафоры тоже можно извлечь позитивное содержание. Дилворт предлагает на основе систематического развертывания этой аналогии т.н. гештальт-модель, которая позволяет совместить как конфликтность, так и прогрессивность в отношениях между сменяющими друг друга теориями.
   М. Форстер утверждает, что тезис Т. Куна о принципиальной несравнимости теоретических парадигм является спорным. М. Форстер показывает, что в научной практике, в частности, происходит сравнение не на уровне базовых теоретических конструкций, а на среднем уровне — уровне теоретических моделей (следствий из теории плюс вспомогательные допущения). Теоретические модели дают предсказания, и их вполне можно сравнить по предсказательной точности. Так, например, были сравнены планковская модель излучения черного тела с классической моделью, решение Эйнштейна проблемы перигея Меркурия с решением ньютоновской механики и т.п.
   Эффективная логическая техника для систематического изучения отношений между теориями с использованием целого спектра специальных понятий (дефинициональной вложимости, дефинициональной эквивалентности и др.) разрабатывалась в нашей стране В.А Смирновым, в т.ч. и для теорий, сформулированных в языках различной структуры.
   Все эти примеры говорят о том, что научные теории действительно можно сравнивать, хоть это и непросто, а также, что проблема межтеоретических отношений требует дальнейших исследовательских усилий и что впереди обширное поле новых вопросов и новых перспектив.
   Преемственность научных теорий
   Какие элементы наследуют сменяющие друг друга теории?
   Как бы ни различались старая и новая теории, они никогда не являются совершенно изолированными друг от друга. Формирование новой теоретической системы всегда происходит на платформе старой. Можно утверждать, что принципиальная преемственность научного знания вообще является важнейшей чертой научной динамики. Прежде всего необходимо подчеркнуть преемственность самого импульса научного продвижения. Новая теория принимает эстафету от старой, наследует сам ее вектор, нацеленный на новые приложения, новые области явлений и вопросы. Хотя подобная преемственность может быть описана преимущественно качественно, она должна рассматриваться как сущностная для научного познания. Научное продвижение — это “устойчивость движущегося велосипеда”, и здесь следовало бы признать правоту того, на чем настаивал К. Поппер. Преемственность новационной заостренности — это главный фактор преемственности научного знания. Новая теория (и, шире, новая парадигма) заимствует у старой сам ее момент движения, она вырастает из ее проблем, из ее достижений и, даже в большей степени, из ее неудач (как это было хорошо показано Куном).
   Действительно, сообщество принимает новую парадигму с намерением решить оказавшиеся неприступными задачи, объяснить плохо поддающиеся пониманию явления. Поэтому новая теоретическая система всегда наследует хотя бы некоторое множество проблем старой, хотя и значительно пересматривает их и дает им новую трактовку. Кроме того, восходящая теория наследует ряд понятий старой (хотя и придает им уже другой смысл, обновляет их), сохраняет некоторые законы, а также более общие положения — принципы (скажем, законы сохранения, принципы симметрии). Часто какие-то элементы старой теории неуловимым образом подготавливают новые концептуальные ориентиры. (Как, например, по словам Л. де Бройля, теория Гамильтона—Якоби как бы уже подготавливает переход от классической механики к волновой.)
   Е.А Мамчур, Н.Ф. Овчинников и А.П. Огурцов отмечают, что можно говорить о преемственности научных теорий на трех уровнях — на уровне математического аппарата, на уровне понятий и на уровне фактов. Ситуация с наследованием математического аппарата — наиболее прозрачная (прежде всего здесь возможен предельный переход на уровне математического аппарата теорий). С понятиями и фактами дело обстоит сложнее (из-за изменения смысла, как минимум, некоторых понятий старой системы в новой и из-за феномена теоретической нагруженности фактов). Однако, как подчеркивают авторы, всегда сохраняется некоторая базисная инвариантность смысла научных понятий в переходе между теориями, и всегда сохраняется некий инвариант в массиве фактуального содержания, не зависимый от существенно отличающихся толкований его в различных теориях.
   Сложность и богатство самого универсума межтеоретических взаимоотношений не позволяют нам дать универсальное описание того, что именно и в каком виде сохраняется или изменяется при переходе от одной теории к другой. Достаточно вспомнить, что всякая научная теория не является замкнутым и формализуемым продуктом, но представляет собой сложное смысловое образование, уходящее корнями в принципиально неформализуемый содержательно-предпосылочный контекст. Вспомним и ту тривиальную истину, что ход научного познания непредсказуем. Что конкретно сохранится в будущей теории, мы никогда не можем знать заранее и в общем случае никогда не сможем указать, где следует ожидать выхода за рамки нынешних теорий или откуда грядет революция. Мы не можем ставить своей целью во что бы то ни стало сохранить какие-то достижения, ведь будущее обновление может отбросить представления, кажущиеся самыми незыблемыми.
   Обновление или разрушение ?
   Напоследок выскажем общие соображения относительно проблемы преемственности научного знания. Вопрос об устойчивости содержания науки — это прежде всего вопрос оценки реальной истории науки. Совсем необязательно расценивать смены парадигм как некие катастрофы, периодически нарушающие нормальное течение науки. Ведь куновскую модель “от парадигмы к парадигме” можно рассматривать двумя способами.
   Можно акцентировать внимание на разрушительном действии революций, и тогда возникает скептический взгляд не только на прошлое науки, но и на ее современное состояние. С этой точки зрения нам лишь остается ждать следующей революции, которая покажет, насколько ошибочными были наши современные научные представления. Такая позиция в итоге приводит крелятивизму (от лат. relativus — “относительный”) — к взгляду о том, что вообще не существует ничего постоянного, а все наши теории лишь зависят от преходящих исторических реалий.
   Другой способ рассмотрения научных революций акцентирует внимание на их созидающем моменте. В таком ракурсе научная революция — это всегда прыжок вперед, интеллектуальный прорыв, значительное обновление научных знаний. В этом смысле не столь важно, сохраняется ли вообще что- нибудь из старой теории. Куда важнее то, что смена парадигм всегда имеет под собой серьезные основания и приносит серьезные достижения. Ведь научное сообщество никогда не проводит революцию развлечения ради. Поэтому если оно в конце концов приняло новую парадигму, значит, на то были действительно веские причины. Как минимум, с научной революцией обязательно открываются новые теоретические перспективы, интересные и далеко идущие возможности, которые старая парадигма была не в силах предложить. Эго означает, что научные революции всегда стоит приветствовать, а важнейшей характеристикой научного знания следует считать его постоянную обновляемость (а не постоянную разрушаемость).
   В этом плане сама проблема преемственности, если она рассматривается и заостряется утрированно, оказывается искусственной и несущественной для понимания специфики научного познания. Ведь вектор научного движения направлен вперед и только вперед. Здесь уместно процитировать Дж. Агасси, который акцентирует наше внимание на качественном преобразовании науки в ходе революции: “То, что до революции считалось основным содержанием некоторой теории, после революции оказывается не столь важным. Так, идея неделимости атома — безусловно центральная часть теории Дальтона — не устояла в революции”. Действительно, главным в этом процессе является существенное преобразование представлений, имеющих принципиальное значение. Дело даже не в том, что какая-то часть содержания старой науки оказывается сохраненной и включенной в новое знание, а в том, что после революции сама смысловая нагрузка, фундаментальные ориентиры этого старого содержания оказываются не столь важными в обновленной картине науки.
   Вообще говоря, не столь уж интересно, что именно сохраняется после смены парадигм, сколько — что мы действительно при этом приобретаем, на какие новые горизонты выходим, какой нами достигается прирост. Ведь в этом и состоит смысл научных революций и научного продвижения вообще.
   Резюме.
   1. Проблема несоизмеримости, по всей видимости, не имеет универсального решения. Не существует единого для всех случаев стандарта сравнения теорий.
   2. Тем не менее значение этой проблемы для научного познания было несколько преувеличено. Эта проблема была использована в более широком контексте как один из современных “водоразделов” рационализма и иррационализма.
   3. Теории, сменяющие друг друга в ходе научной истории, не являются изолированными. Существует богатый спектр интертеоретических взаимоотношений, которые требуют дальнейшего изучения.
   4. В общем случае можно утверждать, что между старой и новой теориями существует много преемственных связей, но мы не можем заранее установить рамки преемственности и то, в чем эта связь должна выражаться.
   5. Сама проблема преемственности научного знания, будучи поставленной в утрированном виде, не является релевантной науке, т.к. наука больше заботится о новациях, чем о сохранении старого.

 
< Пред.   След. >