YourLib.net
Твоя библиотека
Главная arrow Введение в философию и методологию науки (Е.В. Ушаков) arrow 5.2. Общий методологический проект: понимание и объяснение
5.2. Общий методологический проект: понимание и объяснение

5.2. Общий методологический проект: понимание и объяснение

   Обсудим подробнее методологический проект гуманитарных наук. Он, как говорилось выше, базируется на интерпретативной практике как основной исследовательской стратегии. Осознание методологической специфики гуманитарных наук вызвало к жизни сложную проблему понимания и объяснения. В длительных дискуссиях эта проблема была осмыслена с различных сторон, что позволило глубже разобраться в познавательных замыслах как гуманитарных, так и естественных наук.
   Возникновение проблемы “понимание / объяснение” и ранние этапы ее обсуждения
   Слова “понимание” и “объяснение” в повседневном употреблении обычно не конфронтируют. Однако в применении к методологии гуманитарных наук они были противопоставлены друг другу. За этим нужно видеть противопоставление интуитивного и дискурсивного мышления (см. § 4.7). Применительно к гуманитарному познанию термин “понимание” приобрел особый смысл: он стал означать некое интуитивное постижение изучаемых явлений, непосредственное проникновение в сущность культурно-исторических феноменов.
   В конце XIX в. в Германии сформировалось направление, отрицавшее возможность переноса естественно-научной модели науки в гуманитарное познание, т.е. выступавшее против методологического монизма. Это были И. Дройзен, В. Дильтей, Г. Зиммель и др. Они пытались отстоять самобытность региона гуманитарных наук, поместив в центр его методологии понимание. Если естественные науки стремятся к объяснению, описанию природных процессов средствами универсальных объективных законов, то гуманитарные науки ориентированы на духовное постижение социокультурных смыслов. Пожалуй, наибольший драматизм этому противопоставлению придал Вильгельм Дильтей (1833-1911), утверждавший, что гуманитарные науки обращены к особой реальности (духовной жизни, миру переживаний), которая полностью недоступна естественнонаучного ряда..
   Положение о том, что понимание как особая методологическая процедура, как систематически развернутое вхождение в изучаемые культурно-исторические образования есть основа гуманитарного познания, было подробно развито в философско-методологическом учении, получившем название “герменевтика” (от гр. hermeneia — “толкование, объяснение”). В прежние века герменевтикой называли искусство историко-филологического толкования текстов. Фридрих Шлейермахер (1768-1834) внес вклад в становление герменевтики как общей теории понимания и интерпретации вообще. Его заслугой, помимо прочего, является то, что он показал сложный циклический характер достижения понимания (герменевтический круг), когда исследователь при изучении культурного феномена (скажем, исторического текста) наделяет его части смыслом посредством введения предположений о смысле цельного феномена и, наоборот, движется к пониманию целого путем изучения его частей. Шлейермахер привнес в историко-филологическое толкование оттенок романтических идей: для понимания культурного памятника необходимо понимать целостную индивидуальность автора. Интерпретатор должен обладать “созвучностью” своего состояния внутреннему миру другой личности.
   Позже Вильгельм Дильтей выдвинул герменевтику на роль общей методологии гуманитарного познания. Он придал искусству интерпретации акцентированный интуитивно-психологический смысл. С его точки зрения понимание базируется на эмпатии, сопереживании. В поздних работах В. Дильтей пытался выйти к более объективистской позиции, к изучению устойчивых культурно-исторических структур, но так и не преодолел исходные субъективистские рамки.
   Итак, обобщенный проект обоснования гуманитарных наук, связанный с именами В. Дильтея, И. Дройзена, Г. Зиммеля и другими, стали называть герменевтическим. Его первоначальными чертами были:
   1) интуитивизм (основой методологии являются интуитивные акты понимания);
   2) психологизм (содержанием актов понимания является внутренний мир в психологистском смысле, или область переживаний);
   3) антипозитивизм (естественно-научные образцы научности неприменимы к гуманитарному познанию).
   Дискуссия о специфике законов и объяснений в общественных науках Другое направление исследований методологии гуманитарных наук оформилось позже в русле совсем иной традиции: в рамках т.н. аналитической философии. Ее представители, первоначально следовавшие неопозитивистской программе, были ориентированы на логический анализ научного языка и уточнение стандартов научности, которые предполагались едиными для всех наук. В этой перспективе вновь были подняты вопросы о самобытности гуманитарного познания.
   Непосредственным поводом послужила статья Карла Гемпеля “Роль общих законов в истории” (1942). В ней он распространил свою дедуктивно-номологическую моделъ научного объяснения (см. § 1.3) на исторические науки. Согласно К. Гемпелю исторические науки, хотя и не пользуются в явном виде понятием научного закона (как это представлено в естественных науках), тоже базируются в своих построениях на тех же самых логических схемах, на подведении объясняемого явления под более общий закон, из которого объясняемое может быть дедуцировано. Например, в объяснении “революция была вызвана растущим недовольством народа” скрыто используется общее утверждение “растущее недовольство народа всегда создает опасность революции”, которое является посылкой дедуктивного вывода. Однако интуитивное представление методологов о том, что все-таки исторические объяснения следуют каким-то другим ориентирам, послужило основой для жесткой критики предложенной К. Гемпелем концепции и заставило задуматься над тем, чем же именно обществоведческие стандарты научности отличаются от естественно-научных.
   Но прежде чем говорить о последующих поворотах этой темы, следовало бы справедливости ради указать и на достоинства оригинальной позиции К. Гемпеля. Его взгляды были интереснее, чем инкриминированное ему упрощенное понимание гуманитарного анализа как простого подведения исторических объяснений под расхожие общие истины. К- Гемпель указывает на то, что, хотя логическая структура объяснения является дедуктивно-помологической, в реальной практике исторического анализа используются лишь “наброски объяснений”, т.к. лежащие в их основании общие допущения обычно трудно выделить в явном виде. В итоге цепочка исторического рассуждения уходит корнями в весьма неопределенную и почти необозримую совокупность предпосылок и установок историка. Как мы можем оценить валидность его построений? Для этого необходимо продвигаться в направлении максимально возможного выявления и реконструкции всех тех допущений, которые историк молчаливо счел само собой разумеющимися. Мы должны быть внимательнее к самому объяснительному каркасу исследователя. И тогда мы сможем оценить силу его объяснительных гипотез, их область и эмпирическую базу. Подробный анализ, как подчеркивает К. Гемпель, “часто показывает, что предлагаемые объяснения слабо обоснованы или вовсе неприемлемы”. Например, заявляют, что событие было детально объяснено, а оказывается, что ему была дана только общая характеристика. Замечательно, что, помимо прочего, К. Гемпель критикует и процедуру психологического вживания за методологическую недостаточность. Таким образом, Гемпель защищает идеалы рациональности в исторических науках. Процесс познавательного продвижения должен быть, по К. Гемпелю, “постепенно-растущим уточнением”, последовательным рационализирующим предприятием.
   Следующую главу этой темы открыл У. Дрей В “Законах и объяснении в историческом познании” (1957). Он сосредоточился на теме объяснения поступков исторических личностей. Специфическая задача историка — выяснить, почему были совершены те или иные поступки; это прежде всего касается тех ситуаций, где мотивы поступков неочевидны. В этом случае стратегия исследователя состоит в том, чтобы восстановить рациональность данного, кажущегося непонятным действия. Военный просчет Людовика XIV У. Дрей освещает в более разумном свете, показывая стоящие за ним вполне разумные ожидания короля. Итак, У. Дрей пытается показать, что специфический смысл исторического объяснения состоит совсем не в том, чтобы подвести событие под общие утверждения в стиле естественных наук, а в том, чтобы вскрыть структуру рациональных установок, из которых в данных обстоятельствах исходили исторические деятели. Стоит обратить внимание на то, что подход У. Дрея, как и К. Гемпеля, тоже является объективизирующим: акцент делается не на постижение уникального внутреннего мира другой личности, а на выявление его рациональных, т.е. универсальных допущений и расчетов, которые допустимо ожидать от всякого, кто окажется в данных обстоятельствах.
   Концепция Дрея тоже вызвала волну критики; указывали, что концепция Дрея явно заужала специфику исторического исследования, исходила из слишком сильного допущения о максимальной рациональности индивидов и т.п. Но достижением концепции Дрея явилось привлечение внимания исследователей к области прагматики человеческого бытия — к миру установок, расчетов, намерений действующего индивида. Иными словами, У. Дрей напомнил методологам о принципиальном значении для гуманитарных наук того, что И. Кант назвал практическим разумом.
   Выступления К. Гемпеля и У. Дрея привлекли внимание аналитиков к сложности проблемы гуманитарной методологии, стимулировали целое поле последующих интенсивных исследований. Вкратце результаты рассмотренного нами периода можно изложить следующим образом: была подчеркнута специфика исторических объяснений, связанная с широкой сетью предпосылок, уходящих корнями в мир человеческой жизнедеятельности; была осознана необходимость общего рационализирующего продвижения в гуманитарных науках, совершенствования их методологии в сторону повышения стандартов объективизации.
   Современный интерпретативный поворот гуманитарных наук
   Некоторое сближение указанных двух линий — герменевтической и аналитической — прослеживается с 60-х гг. XX в. С этого же времени был предпринят определенный пересмотр методологии гуманитарных наук в целом и проблемы “понимание / объяснение” в частности. Для этого назрел сложный комплекс причин. Среди них укажем на следующие: отход от неопозитивистской программы в философии науки (выступления У. Куайна, Т. Куна, П. Фейерабенда и др.); накапливающиеся неудачи в самих гуманитарных науках (в т.ч. разочарование в методах манипуляционно-экспериментальной психологии, недостаточная эффективность социологических исследований, критика естественно-научноориентиро ванной психиатрии и др.); ряд общественных событий (волна студенческих выступлений против засилья официальных идеологий, появление различных оппозиционных, эмансипативных общественных движений).
   Пожалуй, одним из главных достижений 1960- 1970-х гг. явилось понимание того, что гуманитарные науки укоренены в общественной жизни гораздо более сложным образом, чем это считалось. Выяснилось, что они существенно задействованы в происходящем. Был поставлен под сомнение познавательный идеал беспристрастной, ценностно-нейтральной науки. Оказалось, что относительно гуманитарных наук выдержать его весьма затруднительно. Так, было установлено, что общественные науки в значительной степени сами политически ангажированы, разделяют предрассудки своего общества, могут выполнять скрытые, морально неприглядные функции. Эго было осознано прежде всего французскими интеллектуалами (Р. Бартом, М. Фуко и др.), а еще раньше — немецкими критическими теоретиками (М. Хоркхаймером, Т. Адорно).
   Понимание неустранимой вовлеченности гуманитарного познания в общественную жизнь означало признание того, что научный взгляд вообще осуществляется не с идеального места некоего объективного наблюдателя, а всегда с определенных позиций, осознает ли их сам исследователь или нет. Исследователь дает интерпретацию изучаемых процессов с точки зрения его собственной исходной интерпретативной базы. Интерпретационная же база может подвергаться самоизучению лишь частично, т.к. сама является условием всех возможных интерпретаций. Итак, для теоретиков гуманитарного знания универсальное значение приобрела проблема интерпретации.
   Под этой проблемой следует понимать комплекс сложнейших вопросов. Если всякое познание есть интерпретация, то с каких позиций осуществляется каждое конкретное толкование (историческое, социологическое, политологическое и т.п.)? Кто дал право интерпретатору настаивать на собственной правоте (проблема легитимации)? С каких позиций можно сравнить и оценить различные интерпретативные системы? Ведь эта позиция сравнения сама оказывается такой же интерпретативной! Как можно привести к общему знаменателю расходящиеся между собой интерпретации (проблему конфликта интерпретаций, по выражению П. Рикера)? Существует ли наиболее адекватная интерпретация, и в чем состоят критерии адекватности?
   Из массы вопросов, связанных с проблемой интерпретации, выделим два, в значительной степени концентрирующих в себе суть проблемы:
   1) вопрос об оправдании исходных позиций интерпретатора;
   2) вопрос об обоснованном выборе методологии для наиболее адекватной интерпретации.
   Можно утверждать, что проблема интерпретации явилась для философии и методологии гуманитарных наук центральным затруднением, как бы аналогом тезиса несоизмеримости теорий, сформулированного, как мы помним, в ходе анализа естественных наук (§ 4.4).
   Положение вокруг этой проблемы продолжает оставаться неоднозначным. Пока не существует общепризнанного подхода, который помог бы преодолеть затянувшийся спор. За время обсуждения этой темы отчетливо сформулировалось несколько стратегий решения и отношения к данной проблеме. Охарактеризуем четыре основные из них.
   1. Радикальная антиметодологическая позиция. Ее ярко представил Г. Гадамер в “Истине и методе” (1960). Он открыл современный этап разработки герменевтики как общей философской концепции понимания. Главный акцент И. Гадамер делает на том тезисе, что понимание есть первичный и изначальный способ человеческого существования. Понимание, по И. Гадамеру, — это фундаментальная категория. Быть человеком — значит, понимать. Понимание — это универсальная характеристика, относящаяся ко всем формам жизнедеятельности человека.
   В своем впечатляющем учении (в котором он следует идеям своего учителя, крупнейшего немецкого философа М. Хайдеггера) И. Гадамер пытается преодолеть односторонний когнитивистский, познавательный крен всей западной рационалистической философии. Он помещает феномен понимания в гораздо более широкий контекст: понимание растворяется в необозримой совокупности повседневных знаний, практических умений, нормативной компетентности, коммуникативных навыков и т.п. Феномену понимания И. Гадамер придает не методологический, а бытийный (онтологический) характер. Поэтому представление о чисто познавательном интересе наук выступает лишь одним из модусов первичного умения жить в мире — того базисного умения, которым мы уже обладаем по определению. Таким образом, оказывается, что проект чистого познания на самом деле глубоко укоренен в донаучном бытии. Следовательно, призывы преодолеть предрассудки и выйти к объективной научной позиции оказываются, в принципе, невыполнимыми потому, что массивная совокупность предрассудков, уходящих корнями в нашу жизненную практику, повседневность, глубокие языковые интуиции и т.п. на самом деле обеспечивают нас возможностью вообще что-либо изучать!
   Учение И. Гадамера, безусловно, имеет самостоятельную философскую ценность. Но какой конкретный вклад оно вносит в проблему методологии гуманитарных наук, в прояснение дилеммы “понимание / объяснение”?
   Из всеохватывающей герменевтики Гадамера следует пересмотр самого вопроса о различии естественно-научного и гуманитарного метода: гуманитарным наукам нет нужды отстаивать свою самобытность перед лицом естествознания. Тем более они не нуждаются в заимствовании объективного метода у точных наук, не должны подражать им. На деле все, видимо, наоборот. Гадамер осуществляет подведение и гуманитарных, и естественных наук под одно основание — под базис исходного общего понимания мира, неустранимо укорененного в традиции, языке, общности жизни и не поддающегося полной рациональной реконструкции. И. Гадамер указывает, что естественные науки тоже укоренены в том же самом начальном “запасе” понимания, что они тоже интерпретативны, хотя это видно не столь явно ввиду их объективирующей изощренности. Причем, (существенный момент) в непосредственной близости к этому исходному массиву понимания, к его хранилищам, находится именно гуманитарная традиция — литература, искусство, исторические сказания, мораль, жизненная мудрость. Поэтому И. Гадамер напоминает нам о важности классического гуманитарного образования. Неслучайно концепция И. Гадамера нашла широкое признание у антисциентистски настроенных гуманитариев.
   Итак, любое познание — принципиально интерпретативно, а исходные позиции для интерпретации уходят в необозримую область начального дотеоретического понимания мира. Далеко идущим следствием этого положения оказывается тезис о принципиальном плюрализме интерпретаций. Из него можно вывести идущие еще дальше иррационалистические следствия. И конечно, эти следствия были сформулированы и развиты (Р. Рорти, Ж. Деррида и др.).
   Однако те, кто не разделяет подобных положений, выдвинули возражения против антиметодологического радикализма И. Гадамера и созвучных ему мыслителей.
   2. Сдержанный релятивизм. Этой позиции сегодня молчаливо придерживаются многие ученые-гуманитарии. Они достаточно безразлично относятся к нерешенности проблемы интерпретации на фундаментально-философском уровне. Они, т.о, довольствуются скромным тезисом “пусть каждый продолжает заниматься своим делом”. Это приводит к тому, что специалисты относят себя к какой-то вполне оформившейся исследовательской традиции и более или менее четко придерживаются ее методологического и идейного русла. Подобный подход можно охарактеризовать как теоретико-методологический партикуляризм. Акцент здесь сдвинут к тому, чтобы не заниматься анализом и оправданием предпосылок собственного направления на фоне прочих альтернатив, а просто продолжать развивать свой подход. Разумеется, остается надежда, что различные течения со временем могут быть приведены к согласованности или взаимодополняемости. Но пока, происходит дальнейшее дробление научных областей и подходов.
   Например, под этой маркой в современной психологии проходит поиск гуманитарной парадигмы; это выражается в размножении концепций, подчеркнуто сторонящихся естественно-научной модели, при том неявно принимаемом допущении, что сам по себе широкий спектр трудносовместимых концепций уже является гарантией их гуманитарности.
   В целом такую позицию можно назвать отложенным решением проблемы интерпретации.
   3. Новое обоснование рациональности. Есть также немалое число исследователей, принявших вызов релятивизма. Они защищают ту точку зрения, что и общая укорененность науки в донаучных ориентациях общества и такое более конкретное обвинение, как вовлеченность ученого в социальные процессы, не сказываются фатальным образом на самой идее науки. Новое установление и обоснование рациональности должно, конечно, учитывать невозможность ученого стать идеальным наблюдателем, но нам следует, двигаясь дальше, выстраивать стратегию максимально достижимой рационалистической позиции.
   Например, ценностная нейтральность гуманитарных наук действительно является проблемой, но это не значит, что мы должны отказаться от поиска рационализирующих стратегий. Наоборот, это заставляет нас быть более внимательными. Р. Хеар предупреждает о том, что язык морали содержит т.н. вторично оценивающие слова, которые незаметно вовлекают нас в оценочные речевые практики (скажем, “ленивый” как оппозиция “индустриальному”), и концентрацией таких слов можно создать скрытое оценочное давление в сугубо дескриптивной речи. Тем не менее с этим трюком вполне можно справиться и занять максимально критическую позицию.
   С рационалистической точки зрения интерпретация является проблемой, подлежащей разумному решению, а не предлогом для капитуляции гуманитарных наук (и рационализма вообще). Так, Карл-Отто Апель в одном из своих выступлений заявляет, что радикальный проект универсальной герменевтики в форме некоторой всеобъемлющей пангерменевтики был бы такой же неоправданной крайностью, как и некогда развиваемый неопозитивистский проект единой науки. Реально мы сегодня нуждаемся в более трезвой, взвешенной оценке; требуется четкое выделение и изучение различных типов познания с их различными познавательными замыслами.
   Стратегия нового обоснования рациональности отказывается от универсалистских притязаний неопозитивистского периода. Но она стремится в своем последовательном продвижении максимально прояснить и расширить возможности рационального обсуждения многочисленных актуальных проблем. Ее интересуют условия достижения рационально мотивированного согласия в научных, политических, моральных, правовых дискуссиях. Ее задача состоит в том, чтобы обозначить и исследовать поле реальных коммуникативных практик, выявить исходные предпосылки, необходимые для достижения рационального консенсуса, и далее внести содержательный вклад в решение различных проблем гуманитарного знания. Наиболее впечатляющие и обоснованные концептуальные программы, выдвинутые в этом направлении, связаны прежде всего с именами К.-О. Апеля и Юргена Хабермаса. В последние десятилетия происходит широкомасштабное обсуждение нового обоснования и развертывания моральных теорий, рассмотрение обширного круга вопросов демократического устройства, политической и экологической ответственности, социальных программ и технологий и т.н. Здесь активно работают X. Ленк, А. Мак-Интайр, Р. Нозик, Дж. Роллз, В. Хесле и многие другие.
   Что же касается собственно герменевтического проекта, то его в данном русле видят несколько по-иному, чем в антиметодологических программах пангерменевтики. Проблемы понимания разрабатываются в аналитическом стиле. Для рационалистически ориентированных мыслителей герменевтика оказывается уже не универсальным средством “размягчения” рационализма, а конкретной методологией понимания, т.е. обоснованной когнитивной стратегией. Именно так. например, видят герменевтический метод Э. Бетти и Э. Хирш; они разрабатывают критерии валидности герменевтических процедур и принципы адекватной интерпретации.
   Как тонко замечает Ю. Хабермас, всякое толкование является рациональным (хотя и остается гипотетическим), т.к. интерпретаторы не могут игнорировать стандарты рациональности, обязательные для всех участников коммуникации. Интерпретатор должен учитывать в ходе рациональной реконструкции все условия, при которых интерпретируемые высказывания претендуют на значимость. Толкуемое содержание вообще останется непонятным, если интерпретатор не может реконструировать предпосылки, на основании которых автор претендовал на то, что он высказывает истинные утверждения, выражает и приписывает правдивые переживания, признает действенные нормы.
   4. Конкретно-научные модификации. Этот подход к проблеме интерпретации состоит в том, что данная проблема расценивается как специальная и поэтому там, где она возникает внутри той или иной дисциплины, должна быть решена собственными средствами этой науки. Иными словами, ученые действительно нередко сталкиваются с проблемами понимания и толкования; поэтому они должны реагировать на эти проблемы разработкой соответствующей специально-научной методологии. Долгое время ученые-гуманитарии, ориентированные на естественно-научные стандарты, с изрядной долей сомнения относились к герменевтическим процедурам. Но начиная с 1970-х гг. в ряде научных областей была учтена необходимость добиваться большего понимания изучаемых явлений. Это отразилось в поисках новой интерпретационно ориентированной методологии — прежде всего в социологии и антропологии — так что говорят даже о своеобразном интерпретативном повороте гуманитарных наук (П. Рабинов, У. Салливэн). В итоге на уровне конкретных методов процедуры интерпретации заняли более значительное место.
   Теперь вкратце обсудим вопрос о том, что же реально означает интерпретация для современных гуманитарных наук.
   Интерпретация как метод гуманитарных наук
   Исследователь социально-культурных феноменов должен прежде всего понять значение изучаемых явлений. Эта задача стоит перед ним в начале исследования, т.к. он должен достичь некоего минимального исходного понимания для дальнейшего продвижения; но эта же задача остается актуальной в течение всего хода исследования, т.к. знание ученого обогащается, наделяется новыми сторонами, характеризующими связь изучаемого феномена с более широким социальным контекстом. Таким образом, интерпретация как процесс наделения смыслом оказывается его постоянной стратегией. Но для обеспечения некоторого минимального понимания социального феномена (ритуала, общественного образования и т.п.) исследователю необходимо самому в определенном смысле участвовать в том, что он собирается познавать, т.е. разделять с другими участниками данную форму жизни (освоить контекст их намерений, установок, норм, ценностей, представлений и т.п.). Осознание связи гуманитарного познания с широким социально-прагматическим контекстом было достигнуто рядом исследователей (поздним Л. Витгенштейном, Э. Энскомбом, П. Уинчем и многие другими).
   Эго можно трактовать как положительную сторону проблемы интерпретации. Если отрицательная состоит в том, что мы не можем занять абсолютно нейтральную позицию анализа, то положительная состоит в том, что мы, наоборот, должны быть в некоторой степени вовлечены в изучаемую социально-культурную структуру. (В этом смысле достижение некоей точки идеального наблюдения означало бы просто-напросто невозможность понимания.) Решение проблемы интерпретации, следовательно, состоит на конкретно-методологическом уровне в том, чтобы достичь примирения положительной и отрицательной сторон: суметь постичь исходный комплекс интерсубъективных значений, но суметь и укрепить внутри освоенного запаса понимания максимально возможную общую прогрессивно рационализирующую установку.
   В реальности это означает, что гуманитарное исследование движется в виде последовательности усложняющихся и корректирующих предыдущие шаги актов интерпретации. В подобной последовательности понимание, достигнутое на ранней стадии, становится исходным базисом для последующих уровней понимания. Это прекрасно показано в известной работе Г. фон Вригта “Объяснение и понимание” (1970). Так, познание-понимание (отвечая на вопрос “что это?”) предоставляет первоначальный материал, который подлежит на следующем этапе познанию-объяснению (отвечая на вопрос “почему?”), но полученное знание вновь может потребовать дальнейшей интерпретации- понимания и т.п. Это, кстати, напоминает игру теоретических уровней в физических теориях, о которой говорил И. Лакатос (§ 3.2). Таким образом, понимание и объяснение тесно переплетаются в ходе исследования.
   Интерпретация гуманитарных феноменов существенным образом требует освоения охватывающего их интенционально-прагматического контекста (от лат. intentio — “стремление, намерение”). Поэтому общие концептуальные стратегии объяснительных рассуждений в гуманитарных науках, как показывает Г. фон Вригт, используют сложные сети практических умозаключений, указаний на сплетения событий, на общие тенденции и, наоборот, на детали ситуаций, реконструкцию мотиваций и ожиданий и т.п. Все это, конечно, совершенно другое смысловое поле, чем рассуждения в естественных науках.
   Таким образом, понимание и объяснение переплетаются в гуманитарных науках в единой ткани интерпретационных шагов, которые предпринимает исследователь в “постепеннорастущем уточнении” (К. Гемпель) обстоятельств, относящихся к изучаемому феномену.
   Итак, как же отреагировали гуманитарные науки в своем развитии на исходную проблему “понимание / объяснение”? Как мы должны расценивать новейшее состояние методологии гуманитарных наук в свете этой проблемы? Выделим в этой связи два важных момента.
   1. Проблема противостояния понимания и объяснения в современной методологии гуманитарных наук теряет свою остроту. Понимание и объяснение должны рассматриваться скорее как единый интерпретационный процесс.
   2. Но это устранение противопоставления происходит потому, что само понимание трактуется не в интуитивно-психологическом смысле (как это предполагалось на ранней стадии герменевтического проекта), а в смысле объективизирующей реконструкции.
   Разумеется, приемы эмпатии, интуитивного проникновения тоже часто являются важным средством для интерпретатора; но методологический акцент ставится на других аспектах исследовательского замысла. По сравнению с ранним интуитивисте ким проектом произошло значительное продвижение в сторону рационализирующего метода (по рассмотренной выше линии Гемпеля — Дрея). Для современного гуманитария понимать — значит не вжиться, а владеть комплексом рациональных процедур, позволяющих объективизировать то или иное знание, уточнить его, подвергнуть перекрестной валидизации, привести к максимально достоверному виду.
   Резюме. Подведем итоги нашего обсуждения темы общего методологического проекта гуманитарных наук.
   1. Специфика гуманитарного познания в условиях естественно-научного наступления была первоначально обозначена как противопоставление понимания и объяснения (или интуитивного и дискурсивного типов мышления). Чтобы отстоять автономию гуманитарных наук, были заложены основы герменевтического проекта, который исходно имел черты интуитивизма, психологизма, антипозитивизма.
   2. В дальнейшем была осознана неэффективность интуитивно-психологистской стратегии и подчеркнута необходимость общего рационализирующего продвижения.
   3. Было обнаружено также, что гуманитарные науки существенно вовлечены в процессы жизнедеятельности человека и общества. Неустранимое присутствие наблюдателя как участника сети интерсубъективных практик влечет за собой принципиально интерпретативный характер гуманитарного познания и поднимает общую проблему интерпретации. Вкратце проблема интерпретации сводится к оправданию исходных позиций интерпретатора и обоснованному выбору методологического оснащения для наиболее адекватной интерпретации.
   4. Проблема интерпретации явилась для исследователей пунктом расхождения. Существует множество предлагаемых решений и стратегий. Одно из крайних решений — антиметодологическая позиция, пангерменевтика. В отношении исходных позиций интерпретатора она утверждает, что эти позиции уходят корнями в неэксплицируемую и необозримую совокупность составляющих первичного способа бытия в мире. Относительно выбора методологии она провозглашает принципиальный плюрализм интерпретаций. Другое популярное решение — сдержанный релятивизм и партикуляризм. Оно состоит в том, чтобы не обращать внимание на общую проблему интерпретации и продолжать практиковать сложившиеся подходы; но это приводит к замыканию групп ученых в рамках множащихся областей и к дроблению науки.
   5. Существует также стратегия нового обоснования рациональности. Ее задачи — прояснить и расширить возможности рационального обсуждения и решения актуальных проблем, выявить предпосылки достижения рационально мотивированного согласия. Герменевтика с этой точки зрения понимается как семейство контролируемых, валидных методов, ориентированных на достижение большего понимания.
   6. Отчетливо осознано, что объяснения в гуманитарных науках существенно связаны с интенционально-прагматическим контекстом; для постижения гуманитарных феноменов требуется учесть широкую сеть интерсубъективных значений и действий. Здесь задействованы цели, ценности, намерения, мотивы, нормы и т.п. Эго существенно иное смысловое поле, нежели в естественных науках.
   7. Интерпретативные подходы заняли важное место в новейшей методологии гуманитарных наук. Интерпретация как процедура наделения смыслом является постоянной стратегией исследователя. Задача интерпретативных актов — достичь первоначального понимания значения феномена, обогатить понимание, продвинуть его в направлении приемлемой экспликации, привести к большей связности и последовательности, но также и к верифицируемости, рациональной реконструируемости. В совокупности актов интерпретации переплетаются и понимание феномена, и его объяснение.
   8. Итак, на современном этапе исходное противопоставление “понимание / объяснение” можно считать преодоленным. Но само “понимание” трактуется теперь как рациональная, методологически контролируемая процедура.
   Если раньше общий методологический проект гуманитарных наук был обозначен как “не объяснять, а понимать”, то теперь он звучит как “и понимать, и объяснять”. Но еще лучше он может быть охарактеризован афоризмом известного французского философа Поля Рикера: “Больше объяснять, чтобы лучше понимать”.

 
< Пред.   След. >