YourLib.net
Твоя библиотека
Главная arrow Введение в философию и методологию науки (Е.В. Ушаков) arrow 5.4. Сложности, тенденции, перспективы
5.4. Сложности, тенденции, перспективы

5.4. Сложности, тенденции, перспективы

   Насколько предсказуемы социальные феномены?
   Прежде чем говорить о тех многочисленных трудностях, с которыми сталкивается методология гуманитарных наук, следует отметить одну общую особенность социально-гуманитарных явлений, накладывающую значительные ограничения на возможности их познания. Речь идет о той известной непрозрачности, которая в них присутствует. Эта фундаментальная составляющая социальных феноменов была замечена прежде всего в австрийской экономической школе. Ее основатель Карл Менгер (1840-1921) доказывал, что подавляющее большинство социальных институций — государство, язык, деньги и т.п. — являются ненамеренными следствиями человеческих действий. Эта важная идея была развита последующими поколениями австрийской школы. Например, видный экономист Фридрих фон Хайек считает данный факт основополагающим; социальные науки согласно фон Хайеку вообще должны заниматься в первую очередь именно этой проблемой. Ведь феномен ненамеренных следствий наших действий кладет предел завышенным рационалистическим ожиданиям гуманитариев — теоретиков и практиков (социальных инженеров) — и представляет собой серьезнейшую научную проблему. Данный феномен также накладывает неизгладимый отпечаток на теории в гуманитарных науках, ведь их предсказательная сила никогда не сравняется с силой естественно-научных теорий, а моделирование социальных ситуаций имеет весьма грубый характер.
   Итак, гуманитарные науки оказываются существенно ограниченными в своих возможностях по той причине, что мы можем говорить лишь об ограниченной рациональности человеческих акций и вообще социально-гуманитарных явлений.
   Основные трудности методологии гуманитарных наук
   В § 5.2 говорилось о единой основе жизненного мира, которая может быть понята как необозримая и неэксплицируемая сеть знаний, действий, навыков, мотивов, интуиций. Она охватывает процессы повседневной коммуникации, она же является предпосылочным базисом и познавательных стратегий. Социальная жизнь носит глобально интерпретативный характер: мы наделяем смыслами окружающую среду и самих себя, т.е. в некотором роде конструируем и себя, и свое окружение в универсуме значений; только на этой основе мы можем осознанно ориентироваться и действовать в повседневности. Это положение было ясно развернуто у Дж. Мида (и в развитой далее концепции интеракционизма). Исследователь как участник социальных интеракций неустранимо вовлечен в процессы жизнедеятельности общества. Он находится в исходном поле перекрестных интерпретаций, которое невозможно покинуть.
   Чрезвычайная сложность социальных взаимосвязей проявляется в работе исследователя-гуманитария в виде массы ограничений и трудностей, которые можно схематично сгруппировать в виде трех блоков: блок установок исследователя (И), блок взаимоотношений исследователя и изучаемого объекта (И—О), блок взаимосвязей изучаемого объекта (О).
   1. (И) Исследователь вовлечен в изучаемые явления. Процесс исследования опирается на неустранимый базис исходных установок.
   2. (И—О) Во время интеракций исследователя и изучаемого объекта (субъекта) исследователь влияет на него самим фактом его изучения, т.е. вносит модификации в его поведение, структуру, тенденции.
   3. (О) Совокупность связей в самом изучаемом явлении представляет собой невероятно сложную, многокомпонентную и многозначную структуру.
   1. Комплекс сложностей, связанных с уровнем (И), концентрируется вокруг проблемы исходной позиции исследователя. В обобщенном виде эта проблема уже рассматривалась нами в связи с обсуждением фундаментальной проблемы интерпретации (§ 5.2). Что привносит с собой исследователь из начального неэксплицируемого базиса в исследовательский проект? С какими когнитивными и ценностными ресурсами он приступает к исследованию? Его познавательное продвижение оказывается изначально стеснено и ограничено множеством факторов. Например, то, что его исследование общественной жизни само является частью общественной жизни, сказывается в виде невозможности обеспечить максимальную экономическую независимость исследователя. Ведь тот, кто финансирует исследование, ограничивает, как минимум, выбор исследовательских тем. Далее здесь действуют ограничивающие факторы политической, административной, национально-культурной природы. В лучшем случае, исследователь сознает эти ограничения как внешние. В худшем — он будет неосознанно (или даже осознанно) занимать пристрастную позицию, оказывать влияние своими ценностными установками на конечный результат исследования.
   Осознание этих сложностей отразилось в виде резкой критики самих гуманитарных проектов — их ангажированности, подверженности идеологиям, зависимости от конъюнктуры. Эта проблема, как уже говорилось, остается достаточно острой. Стремление к максимально возможной рациональной позиции с учетом недостижимости идеального рационализма — такова общая стратегия борьбы с данным комплексом трудностей. Иными словами, необходимо, учитывая неустранимую пристрастность и субъективность исходной позиции исследователя, стараться сделать ее максимально научной. Эта задача была ярко описана еще Максом Вебером. Он подчеркивал, что не следует оправдывать общей вовлеченностью исследователя в окружающие его социальные процессы куда более конкретные и прозаические вещи, означающие его недобросовестность и нечестность как ученого. Ведь ценностная нагруженность исследователя не оправдывает, например, его злоупотребления своим служебным положением, использования им своей кафедры и лекционных занятий для пропаганды политических направлений и т.п. Ценностная нагруженность исходных позиций и профессиональная недобросовестность — совершенно разные вещи.
   Пример еще одной типичной трудности данного уровня — зависимость познавательного продвижения от предпосылок здравого смысла. В результате проведенного исследования часто оказывается, что ученый в ходе исследования лишь эксплицирует то исходное понимание, которое он уже и так имел на уровне здравого смысла! Этот порок ярко проявился в психологических экспериментах и был подвергнут интенсивной критике. Как замечает У. Мак-Гайр, психологи имеют тенденцию использовать лабораторный эксперимент не для проверки гипотез, а для демонстрации их очевидной истинности. При этом, гипотезы берутся настолько явно истинными, что в эксперименте проверяется уже не ее верность, а “режиссерское искусство” экспериментатора, демонстрирующего, что лабораторные условия подобраны верно. Единственным способом решения этой проблемы является совершенствование теоретического потенциала исследователей, в т.ч. совершенствование умения продуцировать действительно плодотворные и информативные гипотезы.
   2. Сложности уровня (И—О) концентрируются вокруг взаимодействия исследователя и объекта изучения. Еще раз обратим внимание на то, что исследователь-гуманитарий предпринимает стратегию коммуникации и интерпретации в отношении изучаемого феномена. В некотором смысле исследователь и объект изучения составляют единую систему, в которой осуществляются весьма неоднозначные, циклические интерактивные процессы. Здесь прежде всего возникает проблема артефакта в исследовании, вызванного неучтенным взаимодействием исследователя и исследуемых. Эго достаточно острая тема для психологии. Так, критикуют прежде всего стандартную методику психологического эксперимента. При анализе психологического экспериментирования было выявлено множество типичных артефактов. Сюда относятся, например, эффект Розентала (влияние ожиданий экспериментатора на реакции испытуемых), эффект Хоторна (в случае знакомства испытуемых с рабочей гипотезой они непроизвольно ведут себя соответственно ожиданиям экспериментатора) и многие другие. Современные исследовательские техники ориентированы на устранение подобных искажений (методики слепого метода, двойного слепого метода и др.). Здесь, однако, возникают сложности этического плана, связанные с необходимостью “замаскированного” экспериментирования. Итак, проблема артефактов остается до настоящего времени настолько сложной, что, возможно, нам остается только признать существенную ограниченность эксперимента как исследовательского средства в социальных науках.
   Критикуются также методики тестирования и анкетирования за провоцирование ситуации, в которой испытуемый демонстрирует искусственное контекстно-зависимое поведение, что искажает сам первоначальный объективизирующий замысел тестов. К этому же кругу вопросов относится проблема влияния личности интервьюера на опрашиваемого в социологии.
   Далее достаточно острой для социологии является проблема влияния социального исследования на сами же социальные процессы. Общеизвестно, что опросы общественного мнения (особенно в связи с предвыборным накалом эмоций) оказывают влияние на само общественное мнение. (И это обстоятельство, как известно, осознанно используется в определенных нечистоплотных технологиях.) К тому же типу относятся различного рода социальные прогнозы, которые сами оказываются причиной социальных изменений. Этот феномен называют, по предложению К. Поппера, эффектом Эдипа. На фундаментальном уровне тема процессов самонаблюдения и самоописания общества была разработана известным немецким социологом Никласом Луманом (1927-1998).
   3. Обширная совокупность трудностей, относящихся к сверхсложности самого объекта изучения (уровень О), должна быть охарактеризована как дефицит адекватного общего стратегического видения гуманитарной методологии. Не секрет, что в целом методология социальных исследований сложилась по образцу исследовательских практик, разработанных в естествознании. Так, например, сама логика экспериментирования — идеи квалификации (введения количественных величин), операционализации переменных, индуктивно-статистической обработки данных были полностью заимствованы из естественных наук. К сожалению, перенесение готовых эффективных приемов заслонило специфические предметные особенности гуманитарного познания.
   Перечислим в этой связи некоторые негативные моменты. Прежде всего естественно-научные методологические модели привнесли некое зауженное видение задач исследователя-гуманитария. Это отразилось в практике манипуляционного экспериментирования в психологии; в социологии аналогом этого явилась стандартная индуктивно-статистическая методология сбора и обработки эмпирических данных; в экономике имеет место гипертрофия статистики и математического моделирования. Зауженность видения изучаемого материала приводит к искусственности в постановке задач. Это поднимает проблему адекватности спланированных познавательных ситуаций самому изучаемому объекту; данная проблема называется, как уже говорилось в § 2.4, проблемой внешней валидности. Помимо прочего, общим недостатком этой распространенной практики является отсутствие прямого анализа феноменов, на что многократно указывали многие крупные ученые. Например, об этом говорит экономист В.В. Леонтьев; Д. Кэмпбелл в социальной психологии защищает необходимость качественного анализа, который не может быть заменен никакими количественными методиками.
   Сами применяемые приемы эмпирических исследований, ориентированные на простую схему “стимул — реакция” (или “независимая переменная — зависимая переменная”), на вполне рандомизированную совокупность и т.п., оказались слишком “плоскими” для гуманитарных феноменов. Критики отмечают необходимость учитывать сложные переплетения взаимодействий между изучаемыми переменными, петли обратной связи, двусторонние каузальные зависимости, слабодискретизируемые процессы и структуры, явления самоорганизации, состояния, описываемые в многомерных пространствах признаков и т.п. На основе критического пересмотра методологии социально-гуманитарных исследований произошли начиная с 196,0-х гг. некоторые изменения в технике эмпирического анализа. Так, было осознано, что однофакторные эксперименты и выравнивающие дескриптивно-статистические процедуры должны быть заменены многофакторным экспериментированием, методами шкалирования качественных данных и т.п. Важную роль сыграло расширение новых дизайнов эксперимента на ситуации, плохо рандомизируемые и вообще слабо поддающиеся контролю исследователя, т.н. техника квазиэкспериментирования (см. § 2,4).
   Что же касается сложностей теоретизирования в гуманитарных науках, то они связаны с трудностями обобщения, выделения значимых факторов, полиинтерпретируемостью исходного материала — социальноисторического, психологического, экономического и т.п. Сегодня практически общепризнанным является отказ он поиска решающего фактора, которым раньше занимались гуманитарии (вспомним, например, попытки психологов найти решающее определение интеллекта), Осознано, что мир человеческого бытия изначально многопланов. В этой связи широкий интерес сегодня вызывают работы М.М. Бахтина (1895-1975), подчеркивающие полифонический характер гуманитарных феноменов. Свой собственный подход он развил применительно к литературоведению, но адресовал эти принципы и гуманитарной науке в целом; Бахтин указывает на необходимость деликатного обращения с социокультурными феноменами, предупреждает о соблазнах преувеличенного методологизма, напоминает о сложности как самих гуманитарных явлений, так и процесса диалогической исследовательской встречи с ними.
   Традиционными затруднениями являются также проблемы, связанные с поиском фундаментальных систем отсчета, позволяющих понять социальную жизнь и действия ее участников. Такова, например, проблема разрыва между макро- и микроуровнями социальных явлений (например, макро- и микроэкономика, макро- и микросоциология). Она вырастает из понимания того, что конечными носителями действий, субъектами принятия решений являются индивиды, а не социальные институты. Отсюда черпает свои установки общая теоретическая позиция, которую называют методологическим индивидуализмом. Однако она сталкивается с различными проблемами (например, проблемой обоснования макроэкономики в терминах, индивидуальных решений), что приводит к критике со стороны холистски-ориентированных социальных подходов; однако у холизма проблем, пожалуй, возникает еще больше.
   Традиционно сложной остается также проблема значимого объяснения. Уже говорилось, что гуманитарные науки отличаются многообразием различных структур и способов объяснений, которые часто переплетаются в единой концепции в замысловатую ткань. Комплексная природа гуманитарных объяснений связана со спецификой социокультурной реальности, с множественностью ее уровней и непрозрачностью связей между ними. Феномен альтернативных объяснений одного и того же явления является яркой иллюстрацией этой проблемы. Часто трудности объяснений усугубляются также недостатком сугубо фактического конкретного материала (в истории, в экономике), так что многое приходится восстанавливать гипотетически.
   В социальных исследованиях ввиду сложности проблемы значимого объяснения явно виден отказ от поисков общих закономерностей, т.е. от поисков исторических, социологических и других законов. Сегодня многие исследователи довольствуются лишь установлением регулярностей, упорядочением фактов, подтверждением корреляций. Интерес концентрируется преимущественно вокруг конкретных исторических, социологических и прочих проблем. С легкой руки социолога Роберта Мертона локально ориентированные теории называют теориями среднего уровня. Многие гуманитарии в целом разделяют сегодня его рекомендации по использованию достаточно осторожных стратегий, нацеленных на эмпирическую опору и на весьма умеренные концептуализации. Несомненно, в этом есть свой резон. Однако это оборачивается другим недостатком — отсутствием стратегического видения гуманитарного знания и его теоретических перспектив.
   Гуманитарные науки и философия
   Во многом проблематичными также продолжают оставаться отношения гуманитарных наук с философией.
   Уже говорилось о том, что социально-гуманитарным исследованиям не хватает информативных гипотез, способных продвинуть изыскания существенно дальше области “здравого смысла”. Но этот так необходимый всем прирост теоретизирования возможен и осуществим прежде всего на почве эвристически плодотворного философствования. Предубежденное отношение многих гуманитариев к философии может быть объяснено тем, что гуманитарные науки достаточно поздно вышли из русла философии и теперь ревностно заинтересованы в поддержании статуса эмпирической науки. Однако ясно, что философия как первичное усилие рационализации в целом и как совокупность продуктивных рационализирующих концепций в частности сама по себе не может ввергнуть какую бы то ни было научную область в ненаучное состояние. Отказ от философии вообще — это слишком далекоидущая мера предосторожности. Здесь уместно привести точку зрения Юргена Хабермаса о том, что циклы в истории гуманитарной науки, свидетельствуют не о победном шествии объективистских начинаний, подобных нейрофизиологии, а о “превращении наук о человеке в науки философские”. Хабермас уверен, что как раз благодаря отказу современной философии от своих директивных универсалистских амбиций для нее только начинает открываться поле результативной работы, когда ее теоретические гипотезы могут быть развиты и проверены на деле. Ведь и теоретики-первопроходцы 3. Фрейд, Э. Дюркгейм, Дж. Мид, М. Вебер, Ж. Пиаже, Н. Хомский исходили из продуктивных философских идей, воплощая в своих подходах некую мысль, подлежащую философскому развитию, и в то же время вопрос, доступный эмпирической проверке, но имеющий универсальный смысл'. (Стоит напомнить, что сам Ю. Хабермас дал впечатляющий образец фундаментальной социальной теории с солидным философским содержанием. Его “Теорию коммуникативного действия” (1981) многие называют самой значительной обществоведческой работой второй половины XX в.)
   Можно выразить эту мысль следующим образом (учитывая, разумеется, контекст вышесказанного): больше философии в гуманитарных науках.
   Тенденции последнего периода
   Тенденции последнего периода развития гуманитарных наук следует охарактеризовать как достаточно неоднозначные и даже противоречивые.
   Прежде всего в специальной технике исследований произошли серьезные усовершенствования, направленные в целом на повышение валидности исследований, устранение артефактов, улучшение общего рационалистического видения и обсуждения научных проблем. Даже психоанализ, прославившийся своей неверифицируемой методологией, стал больше заниматься проблемой рациональных критериев достоверности; например, Й. Зоммер в “Диалогических методах исследования” (1987) разрабатывает систему критериев адекватности психоаналитической интерпретации. Итак, можно считать, что гуманитарии существенно продвинули свое понимание научности.
   Действительно, перенос методологических образцов из экспериментального естествознания в гуманитарные науки должен быть прежде всего переносом самой логики рационализирующего замысла, а не простой подгонкой - естественно-научных методов к изучаемым феноменам совершенно другого региона. Как известно, в свое время к этому призывал знаменитый психолог Курт Левин, показывая, что стандарты научности понимаются в гуманитарном познании слишком упрощенно, в то время как главное здесь не слепое заимствование у экспериментального естествознания, а поддержание собственной стратегии общего рационализирующего продвижения. Левин существенно расширю) возможности психологического эксперимента, развил, начиная со своих ранних публикаций, т.н. галилеевский способ мышления применительно к психологии3. Ведущей темой его работ была разработка адекватной и осознанной методологии гуманитарного исследования.
   Можно утверждать, что гуманитарная наука активно движется как раз в сторону понимания своей специфики и освоения собственного нотенциала рациональности. Учтены уроки многих неудач. Заметной тенденцией последнего периода является наращивание рациональности в широком смысле — рациональности, учитывающей местные условия гуманитарного региона. При этом гуманитарии не строят иллюзий по поводу достижения идеальной валидности, скорее речь идет об отчетливом осознании известных ограничений — (измерительных, объяснительных и т.п.) и о достижении максимально возможного в имеющихся условиях.
   Кроме того, в ряде областей социальных исследований наблюдается размягчение строгой эмпиристической ориентации и разворот в сторону более герменевтически ориентированных подходов. Например, подобная черта характерна для современных концепций маркетинга. Если раньше поведение потребителя изучалось стандартными эмпирическими методами (анализом по типу обобщений наблюдаемых фактов), то сегодня больше внимания уделяется понимающим методам: изучению традиций, культуры, менталитета, систем ценностей потребителей, интерпретации тех или иных социальных фактов. Спектр новых, постэмпиристических, методов весьма широк вплоть до использования образцов толкования из феноменологии и искусствоведения.
   Однако остается много защитников и традиционного, эмпирико-статистического подхода. Вообще говоря, в рядах гуманитарии продолжают сохранять некое деление на приверженцев точных и герменевтических стратегий. Обобщенно его можно обозначить как дилемму экспериментального и неэкспериментального (качественного) гуманитарного познания. Проблема их гармонизации остается нерешенной. Наиболее взвешенной здесь представляется позиция, подобная той, которую ярко сформулировал Д. Кэмпбелл. Он требует двигаться в направлении согласования количественных и качественных методов, использования их достоинств для общего усиления научности. Они должны быть гармонизированы в едином контексте, где будет присутствовать как глубокое содержательное понимание социальных процессов, так и оснащенность эффективными рационализирующими процедурами. По Кэмпбеллу, качественные и количественные подходы — это необходимые и взаимно дополняющие друг друга средства перекрестной валидизации.
   Общее ее поле современных гуманитарных идей и подходов весьма подвижно. Есть множество примеров плодотворного взаимопроникновения психологии, социологии, истории, экономики и др. Пожалуй, именно история претендует сегодня на интегрирующее исследовательское поле, использующее и объединяющее любые концепции и результаты для восстановления исторической тотальности; это цель теоретического движения, начатого знаменитой исторической школой “Анналов” (Марком Блоком, Люсьеном Февром и др.).
   В противовес и в противоречие этому заметна раздробленность и замыкание в себе множества почти не вступающих в коммуникацию друг с другом гуманитарных течений. (Например, по некоторым оценкам, в психотерапии каждые несколько лет количество новых подходов увеличивается на сотню!) В результате нарастает общая фундаментально-теоретическая неудовлетворенность гуманитарных наук. Происходит массивное увеличение числа всевозможных концепций и направлений, многие из которых претендуют на интегральное, синтезирующее значение. Эту тенденцию можно назвать нарастающим эклектизмом. Одно и то же явление рассматривается сегодня целой совокупностью слабо совместимых теорий. Сложности, связанные с плюрализмом интерпретаций одних и тех же феноменов, стали одним из наиболее “узких мест” последнего периода. Надо полагать., что будущее гуманитарных наук будет зависеть от возможности взаимодействия, плодотворного диалога различных концепций. Перспективным подходом представляется не столько состязание альтернативных концепций в их интерпретативных возможностях, сколько их взаимная критика, способствующая взаимному ограничению их претензий, аргументированный диалог и рационализирующее сближение исследовательских стратегий.
   Впрочем, последнее утверждение является сегодня достаточно спорным. Многие сторонники методологического плюрализма доказывают, что гуманитарная наука по определению не может быть единой. В ней с этой точки зрения должно быть много психологий, историй, социологий, и в этом состоит гарантия ее дальнейшего продвижения. Поэтому вопрос остается открытым.
   Перспективы
   Помимо частных перспектив, зависящих от решения каждой гуманитарной областью своих внутренних теоретических и методологических задач, существуют общие перспективы гуманитарного знания. Они зависят от возможности приобретения гуманитарным знанием отчетливого стратегического видения. Речь идет не столько об установлении единой науки, сколько об осознании единого смысла и сущностного родства гуманитарных направлений.
   Если раньше, начиная с неокантианцев и позитивистов, основной проблемой гуманитарного знания был вопрос о его научности {является ли гуманитарная наука наукой, как возможна гуманитарная наука), то теперь этот вопрос, по сути дела, снят с повестки дня. Теперь акценты перенесены на другие темы. Ранее все затруднения концентрировались вокруг темы метода. Ныне показано и признано, что гуманитарная наука отстояла свое право на существование. Лучше понята специфика ее рациональности; установлены многие ее методологические проблемы и разработаны основные ориентиры продвижения, преодолевающего по мере возможности эти трудности. Но ведь само понятие научности многомерно, оно не гарантирует никакого однозначного пути, не задает генеральной стратегии исследований. Это значит, что перед нами встают дальнейшие проблемы.
   Сейчас основной проблемой гуманитарного знания является вопрос о его смысле. Нерешенность именно этого вопроса выражается сегодня в сосуществовании и столкновении многочисленных метафизических платформ гуманитарного знания, по-разному представляющих основания человеческого бытия. В какую сторону должны развиваться гуманитарные науки? Каковы смысложизненные ориентиры человека и общества? Каковы те фундаментальные ценности и значимые ориентиры, которые должны направлять познавательный интерес и практическую направленность гуманитарной науки?
   Вопросы о смысле — это, по сути дела, классические кантианские вопросы: что человек может знать, что он должен делать, на что он может надеяться и что такое человек. Наши перспективы будут связаны с ответами на них.

 
< Пред.   След. >