YourLib.net
Твоя библиотека
Главная arrow История и философия науки (Под ред. А.С. Мамзина) arrow 2.12. Проблемное поле и принципиальные положения логического позитивизма и постпозитивизма
2.12. Проблемное поле и принципиальные положения логического позитивизма и постпозитивизма

2.12. Проблемное поле и принципиальные положения логического позитивизма и постпозитивизма

   Логический позитивизм
   Вопрос, с которым нам предстоит познакомиться, достаточно труден для изложения (даже на фоне остальных вопросов данной книги, ни один из которых не является простым и ясным). Дело в том, что первое из упомянутых течений — логический позитивизм, — возникнув чуть менее ста лет назад, существует и развивается по сию пору. За столь длительный срок оно успело поставить огромное количество самых разнообразных проблем и вопросов, предложить множество вариантов их решения, сделать ряд довольно серьезных открытий в области логики и методологии. Но с течением времени проблем меньше не становится, поэтому позитивизм продолжает благополучно существовать и в своем нынешнем виде представляет собой очень сложное явление. Второе течение — постпозитивизм — в своем традиционном виде уже не присутствует на сцене мировой философии, но пока не забыто и достойно внимания начинающих ученых.
   Кажется вполне логичным разбить повествование на две неравные части — большую часть посвятить логическому позитивизму, а потом немного поговорить о постпозитивизме. Однако мы поступим прямо противоположным образом. Тому есть две причины. Первая: принципы позитивистского мышления изложены в предыдущих частях книги, когда речь шла о первом позитивиме и эмпириокритицизме. Вторая: многие результаты, полученные позитивистами в XX в., уже стали классикой философии науки и используются при осуществлении эмпирических исследований и теоретических обобщений. Эти результаты учтены в соответствующих разделах данной книги.
   Итак, кратко о логическом позитивизме.
   Сразу отметим, что термин “логический позитивизм”, взятый в формулировке вопроса, встречается довольно редко — чаще используется название “неопозитивизм” или “аналитическая философия”. Начинает складываться данное течение во втором десятилетии XX в. У истоков его стоят такие мыслители, как Бертран Рассел (18721970), Людвиг Витгенштейн (1889-1951), Мориц Шлик (1882-1936), Рудольф Карнап (1891-1970) и многие другие. Главное отличие от предыдущих версий позитивизма заключается в том, что неопозитивисты самое пристальное внимание обратили на такой феномен, как язык. Они полагали, что причина большинства эпистемологических затруднений — в неправильном использовании языка. Правильное же использование языка (которому мы пока не научились) даст возможность либо вообще избежать ошибок, либо по крайней мере свести к минимуму ущерб от них. Положив философское, логическое, семантическое и т. п. исследования языка в основу своих эпистемологических поисков, неопозитивисты принялись за работу над многими проблемами методологии науки: тут и соотношение уровней познания, принципы выбора теории, определение факта, место логики и математики в познании и т. п. — одним словом, уже упомянутое ранее безграничное разнообразие тем.
   Позволим себе выбрать из этого разнообразия два вопроса.
   1. Какие высказывания являются научно приемлемыми?
   2. Как высказывания могут быть проверены с точки зрения их истинности или ложности?
   Для ответа на первый вопрос обратимся к работе Р. Карнапа “Преодоление метафизики логическим анализом языка”. В первую очередь Карнап отмечает, что научно приемлемым высказыванием может быть предложение, все слова которого имеют четкое значение, а слова в предложении (“синтаксис”) связаны в соответствии с правилами логики. В чем укоренено значение слова? Оно не врождено интеллекту (ибо в таком случае получается априоризм), также оно не существует где-то само по себе (платонизм также не годится). Значение слова коренится в самом реальном состоянии дел, т. е. слова получают значение из предметов, явлений, процессов и т. п., для обозначения которых они служат. Из слов, имеющих значение, строятся так называемые “протокольные предложения”, т. е. предложения, содержащие информацию, однозначно соотносимую с данными органов чувств: “в этой комнате три окна”; “волк имеет шерсть серого цвета”. А как же быть с терминами, в науке активно используемыми, но прямого чувственного аналога не имеющими (“энтропия”, “валентность”, “дополнительность” и т. п.)? Для них должны быть построены логически безукоризненные способы приведения к протокольным предложениям:
   “Каждое слово языка сводится к другим словам и, наконец, к словам в так называемых “предложениях наблюдения”, или “протокольных предложениях””.
   В любом случае значение, по Карнапу, придается органами чувств и логикой — для одних слов можно просто увидеть их эквиваленты (“стол”, “окно”), другие слова можно привести к видимым эквивалентам (“энергия”, “гравитация”, “давление”).
   Далеко не всем словам языка может быть придано значение. Есть масса терминов, не имеющих наглядных эквивалентов и никакой логикой к наглядности не сводимых (“абсолют”, “ничто”, “умозрение”, “ноумен” и т. п.). Что с ними делать? А ничего. Их нужно просто исключить из языка науки. Исключить для того, чтобы они не путали научного исследования, а плодотворно работали там, где и должны работать, — в искусстве и литературе.
   Итак, ответ на первый вопрос получен: научно приемлемыми могут быть синтаксически правильные высказывания, построенные из слов, имеющих наглядные эквиваленты или строго логически сводящихся к наглядным эквивалентам.
   Второй вопрос — это вопрос об истинности научных предложений. Установление истинности, как правило, обозначается термином верификация (verus — истинный, facio — делаю). Нетрудно догадаться, что верифицировать научное высказывание можно, сравнив его содержание с действительностью либо прямо (“Данное окно имеет прямоугольную форму”), либо опосредованно (высказывание “Атмосферное давление сегодня составляет 756 мм ртутного столба” эквивалентно высказыванию “Стрелка барометра сегодня остановилась у цифры 756” — последнее легко проверить). Однако предложений, претендующих на истинность, можно сконструировать очень много, а для проверки их всех не хватит ни времени, ни средств. Поэтому, как полагают позитивистски ориентированные методологи науки, “принимать” для проверки можно лишь высказывания, отвечающие ряду условий. Эти условия можно свести к трем пунктам. Разберем их в формулировке немецкого философа и логика Ганса Рейхенбаха (1891-1953).
   1. Логическое условие. В высказывании (либо в цепи высказываний) не должно содержаться внутренних противоречий. Если обнаружено хоть одно противоречие, весь текст следует считать ложным.
   2. Синтаксическое условие. Для того чтобы убедиться в соответствии верифицируемых высказываний логическому условию, они должны быть построены так, чтобы их можно было перевести в логические формулы.
   3. Физическое условие. Любое высказывание не должно противоречить ранее сформулированным и на настоящий момент не опровергнутым фундаментальным принципам устроения той части мира, изучением которой занимается данная наука (нельзя строить физическую теорию, исходя из возможности превышения скорости света, или полагать возможным проведение хирургической операции, после которой ткани живого организма срастаются за несколько секунд, причем даже без шрама).
   Процесс проверки (верификации) высказывания проходит, как мы выяснили, два этапа: сначала выясняется, достойно ли вообще высказывание какого-либо освидельствования (т. е. отвечает оно или нет трем условиям верификации), а затем высказывание сравнивается с информацией, полученной от органов чувств. Результатом является отнесение высказывания либо к классу истинных, либо к классу ложных.
   Может сложиться впечатление, что схема весьма проста и в применении гарантирует несомненный результат. Однако дальнейшие размышления в этом направлении показали, что все гораздо сложнее. С одной стороны, сама форма протокольного предложения не так очевидна, с другой — даже если высказывание верифицировано — говорит ли оно о чем-либо, кроме как о тех конкретных предметах и явлениях, которые называет? Например, следует ли из безусловно верного высказывания “За историю существования Земли умерли миллиарды миллиардов живых организмов” высказывание “Кот Василий непременно умрет”? Между этими высказываниями необходимо поместить знание законов биологии, но и законы мы знаем только на основе изучения прошедших событий.На данные затруднения и еще целый ряд проблем, неизбежно порождаемых принимаемой позитивистами эмпиристской традицией, указал австрийский (позже — британский) логик и философ науки Карл Раймунд Поппер (1902-1994). Познакомимся с некоторыми его идеями.
   Критический рационализм Карла Поппера
   Прежде всего следует сказать, что к аналитической философии учение Поппера отнести впрямую нельзя (впрочем, его учение вообще трудно отнести к какому-либо традиционному направлению). Очевидно, по этой причине в литературе эпистемологию Поппера обозначают термином, придуманным специально для нее, — “критический рационализм”.
   В чем же суть претензий Поппера к эмпиризму? Укажем на два основных пункта — верификацию и индукцию. Как полагает Поппер, верифицировать в принципе можно все что угодно — было бы желание (сколько существует “доказательств” истинности астрологических, теологических, хиромантических и тому подобных высказываний!). А если это так, то верификация — не лучший или, по крайней мере, не единственный методологический ориентир научного исследования.
   Что касается индукции, то здесь проблема следующая. Индукция — это обобщение, которое осуществляется путем перехода от единичных (“сингулярных”) высказываний к высказываниям общим (“универсальным”). Но такой переход (и логика на этом настаивает) отнюдь не гарантирует истинности выводов. Из того обстоятельства, что мы на протяжении всей жизни видели восходы солнца, совсем не следует, что оно взойдет завтра.
   Хотя указанные проблемы не очень друг с другом связаны, Поппер полагает, что решить их можно единым способом. А именно так. Прежде всего нужно четко уяснить в общем-то очевиднейшее: нет и не может быть никакого логического перехода от фактов к теории — факт внелогичен. Логично лишь наше мышление: “.Акт замысла и создания теории. не нуждается в логическом анализе да и неподвластен ему”1. Что же, кроме фактов, может быть источником теории? Любой факт как-то интерпретируется и осмысливается. Вот эти интерпретация и осмысление, созданные практически независимо от фактов, вполне пригодны для формулирования теории. То есть теория строится мышлением, черпающим материал в самом себе. Однако в таком случае существует опасность неконтролируемого роста числа вариантов теорий по какому-либо одному набору фактов. Поппер это прекрасно понимает и предлагает оригинальное решение возникшего затруднения. Он полагает, что выдвигать нужно только такие теории, которые заранее предполагают возможность своего опровержения. Научной в таком случае будет теория, отвечающая двум требованиям:
   + она должна быть логически непротиворечивой;
   + она должна быть в состоянии предположить факты, которые, если обнаружатся при дальнейших исследованиях, ее опровергнут, а также указать научно приемлемый способ фиксации этих фактов (“.Я. признаю некоторую систему научной только в том случае, если имеется возможность опытной ее проверки. Исходя из этих соображений, можно предположить, что не верифицируемость, а фальсифицируемость системы следует рассматривать в качестве критерия демаркации”).
   Вот мы и встретились с одним из фундаментальных терминов попперовского наукоучения — фальсификация. Фальсификация — это способность теории быть опровергнутой. Чем “способная” теория отличается от “неспособной”? Если теория сформулирована так, что она в принципе не может столкнуться с противоречащими ей фактами, то где гарантия, что она хоть что-то говорит о мире? Нетрудно понять, что система высказываний, которая при любых обстоятельствах остается истинной, ничего не исключает из того фрагмента реальности, который описывает, и тогда этот фрагмент наделяется бесконечностью качеств. А бесконечность не может содержать какой-либо конкретной информации, т. е. той самой конкретной информации, “добыча” которой — главная задача науки.
   Рассмотрим основные этапы процесса познания. Начинается он, как легко догадаться, не с наблюдения, а с выдвижения догадок, объясняющих мир. На следующем этапе догадки соотносятся с результатами эмпирических исследований. Пока эти результаты более или менее соответствуют догадкам, теорией, построенной на их основе, можно пользоваться на практике. Но вот находятся факты, не соответствующие нашим догадкам и теории, на них построенной. Что 
   тогда? Считаем теорию сфальсифицированной и отказываемся от нее навсегда. А потом все начинается заново — догадки, проверка, фальсификация, и так до конца человеческой истории. Смену теорий можно продемонстрировать с помощью схемы 1.

Схема 1

    
   Здесь Р1 — первоначальная проблема; Т1, Т2, ..., Тn — теории, предложенные для решения данной проблемы;
   ЕЕ — эмпирическая проверка, фальсификация и устранение выдвинутых теорий;
   Р2 — новая проблема.
   Метод, который Поппер считает наиболее эффективным, — это метод проб и ошибок:
   “Для познания мира нет более рациональной процедуры, чем метод проб и ошибок — предположений и опровержений, смелое выдвижение теорий; попытки наилучшим образом показать ошибочность этих теорий и временное их признание, если критика оказывается безуспешной”.
   В чем достоинства идеи фальсификации, предложенной К. Поппером?
   1. Применение идеи фальсификации помогает преодолеть те трудности, которые обычно возникают на пути перехода от эмпирии к теории. Такого перехода, по сути, вообще нет: есть теория, из которой строго логически выведено описание фактов, способных ее опровергнуть.
   2. Стремление к фальсификации, если оно закрепится в научном сообществе, может существенно ускорить научный прогресс: чем быстрее происходит смена теорий, тем больше в распоряжении человечества оказывается эффективных способов приспособления к окружающему миру.3. Фальсификация очень строго отделяет знание научное от знания ненаучного: если теория вообще неопровержима ни при каких обстоятельствах, значит, она ничего не говорит о мире и не может быть принята ни для какого вида применения (таковы “теории” в парапсихологии, экстрасенсорике, спиритизме и пр.). Наше предельно краткое изложение некоторых положений учения Карла Поппера не дает, разумеется, полного представления обо всем многообразии его идей. К счастью, большинство основных работ этого мыслителя изданы на русском языке, и любой желающий (особенно профессиональный ученый) может с ними ознакомиться.
   Постпозитивизм
   Научные, методологические и философские истоки постпозитивизма
   Само название данного течения научно-философской мысли как бы предполагает, что постпозитивизм формируется после позитивизма, находя более удачные решения проблем, с которыми не смог справиться последний. Такое предположение верно лишь отчасти: в середине ХХ в. позитивизм действительно переживал кризис, который тогда мог показаться не кризисом, а крахом этого интеллектуального течения. Однако позитивизм, претерпев существенные и полезные для него преобразования, пережил кризис и ныне, как уже было отмечено, существует в различных своих версиях. Постпозитивизм же, зародившийся на рубеже 50-60-х гг. ХХ в., можно считать скорее не “наследником” позитивизма, обладающим правом на всю собственность, а параллельным течением, имеющим с позитивизмом сходные предметную область и проблематику, но предлагающим совсем иные решения.
   Прежде чем рассматривать философскую сущность постпозитивизма, необходимо сделать несколько предварительных замечаний.
   Во-первых, вспомним, что в начале данной книги речь шла о способах бытия науки. Таковых насчитывается четыре: наука — это знание, процесс получения нового знания, социальный институт и элемент культуры. Классическая научно-рационалистическая традиция (XVIII — начало XIX в.) практически отвергает влияние двух последних способов бытия на два первые: все, что знает наука, — это исключительно результат логически строго перехода от эмпирии к теории.
   Во-вторых, обратим внимание на одно обстоятельство: когда в мире науки господствовала позитивистская доктрина, были сформулированы некоторые идеи, которые требовали оригинального философского осмысления, выхода за рамки сложившихся методологических традиций. Это, например, впервые провозглашенный Эйнштейном и, как мы уже знаем, поддержанный К. Поппером принцип разделения ситуации открытия и ситуации оправдания (context of discovery — context of justification). Открытие, предложение новой теории — интуитивный скачок, логически никак не управляемый и не отслеживаемый. Логически-организованным образом теория может быть только проверена. Кроме того, обратим внимание на тезис Дюгема—Куайна: если он отражает реальный процесс научного познания, то, значит, факты в науке — не самое главное, все решают их отбор и интерпретация. В 20-х гг. XX в. в физике сформировался принцип дополнительности (так назвал его Н. Бор): при экспериментальном исследовании микрообъекта могут быть получены точные данные либо о его импульсе, либо о его положении в пространстве и времени; те и другие данные получить одновременно невозможно, ибо микрообъект взаимодействует с прибором — значит, данные не объединяются, а дополняют друг друга. Применение принципа дополнительности постепенно выходит за рамки чистой физики и начинает использоваться в самых разных отраслях знания — вплоть до литературоведения (впервые в литературоведении этот принцип применил М. М. Бахтин).
   Ситуация, сложившаяся в философии науки к концу 1950-х гг., требовала решения проблемы социально-психологической составляющей содержания научного знания, нового осмысления методологических регулятивов научной теории, философского анализа принципа дополнительности и т. п. Фактически, речь шла о создании оригинального учения о субъекте научного познания, субъекте, живущем в обществе себе подобных, чувствующем, способном на спонтанные поступки и мысли.
   Основным философским источником постпозитивизма послужила, естественно, третья версия позитивизма — неопозитивизм, но следует назвать и некоторые другие течения. Феноменология Э. Гуссерля и раннего М. Хайдеггера предлагает идею откоррелированности объекта субъектом и создает целое учение о коррелятах. Психоанализ утверждает наличие в субъективности недоступных рациональному исследованию импульсов, которые, скрываясь в подсознании, существенно влияют на формирование рациональной картины реальности. Философский структурализм ищет устойчивые лингво-логические структуры, организующие мировоззрение и поведение человека. Если воспользоваться идеей структуры, но при этом усомниться в ее (структуры) устойчивости, то могут появиться интересные соображения относительно процесса борьбы и смены научных теорий.
   Основные принципы и проблематика постпозитивизма
   Ведущим методологическим регулятивом постпозитивистского мышления является релятивизм: любая научная теория по своему содержанию есть результат сложного переплетения взаимовлияющих политических, культурных, ментальных и т. п. процессов, которые идут в обществе и определенным образом организуют мышление ученого. Факты подбираются и интерпретируются только в их отношении к создающейся без их прямого участия теории.
   Серьезно полемизирует постпозитивизм с так называемой кумулятивной моделью развития научного знания. Кумулятивная модель (от лат. cumulatio — накопление) сформировалась в Новое время и исходит из следующих принципов:
   1) теория, отражающая какой-либо фрагмент реальности, если она обоснована как истинная, более никогда не может быть подвергнута сомнению;
   2) заблуждение, если оно встречается в познании, когда-нибудь с неизбежностью распознается как таковое и удаляется из состава научного знания, чтобы более никогда туда не возвратиться;
   3) накопленный запас правильных знаний остается неизменным;
   4) наука четко и ясно отграничена от ненаучных форм знания;
   5) новая теория либо является обобщающей по отношению к старым, либо исследует ранее не исследовавшиеся фрагменты реальности;
   6) прошлое науки (ее история) не может быть подвергнуто пересмотру.Принципы диктуют и проблематику. Ее можно разделить на три содержательных комплекса.
   Первый — отбор и интерпретация фактов в науке. Реальность неисчерпаема, теория же пользуется конечным набором фактов, да к тому же интерпретированных совершенно определенным образом. Каков механизм отбора, от чего он зависит?
   Второй содержательный комплекс связан с первым: как соотносятся теория и эмпирия? Влияет ли существующая теория на отбор и интерпретацию фактов? (Тема теоретической нагруженности эмпирии рассмотрена в данной книге в разделах, посвященных эмпирическому и теоретическому уровням научного знания.)
   И наконец, третий содержательный комплекс — соотношение внутритеоретического и внетеоретического при формировании научных идей: насколько интенсивно влияют политические, религиозные и т. п. процессы, идущие в обществе, на формирование и содержательную сторону научной теории (так называемая проблема интернализма — экстернализма).
   Мыслители постпозитивистского направления
   К мыслителям постпозитивистского направления принято причислять следующих авторов: британский ученый-химик и философ М. Полани (1891-1976), британский философ и историк науки И. Лакатос (1922-1974), американский историк и философ Т. Кун (1922-1996), американский философ С. Тулмин (1922-1997), американский философ и историк науки Дж. Холтон (р. 1922), американский философ и методолог науки П. Фейерабенд (1924-1994). Кроме данных персоналий, можно назвать еще много имен ученых и философов, каким-либо образом поучаствовавших в формировании постпозитивистских идей; каждый из них по-своему интересен, однако объем книги вынуждает нас ограничить количество рассматриваемых авторов.
   Томас Сэмюэл Кун
   Основной и самый известный труд Т. Куна — книга “Структура научных революций” (первое издание вышло в 1962 г., второе — переработанное и дополненное — в 1970 г.).
   В самом начале этого трактата Кун обращает внимание на следующее обстоятельство: концепции, существовавшие в естествознании в прошлом и давно отвергнутые, в целом не менее научны, нежели нынешние: они логически стройны и практически применимы. Почему же они не “выжили”? Очевидно, основной причиной смены теории послужило не открытие новых фактов, а нечто иное. Вот это “иное” Кун и пытается исследовать, создавая свою концепцию истории науки.
   История любой науки начинается с того, что чисто случайно накапливаются факты, которые, как предполагается, могут иметь единое теоретическое объяснение. Затем возникает некоторое количество этих объяснений. Все возникшие объяснения равноубедительны, в равной степени подкреплены фактами. На каком-то этапе из них выделяется одно, за которым признается право быть единственно верным объяснением того или иного фрагмента реальности. Это право признается не из-за более высокой степени эмпирической подтвержденности (объяснения-конкуренты подтверждены), а по причинам социально-психологического характера. Это объяснение становится теорией фрагмента реальности.
   Когда совокупность теорий охватывает все известные области реальности и оказывается, что эти теории (физические, биологические, математические, социальные) исходят примерно из одинаковых фундаментальных принципов понимания сущего, можно считать, что сформировалась так называемая парадигма.
   Парадигма — один из основных терминов концепции Куна — довольно трудно поддается более или менее точной формулировке. Парадигма имеет два измерения — метафизическое и социальное. В метафизическом смысле парадигма — это представление о наиболее общих принципах организации мира, изучаемого наукой:
   + мир может представляться как иерархия различных уровней организации сущего (вспомним Средневековье — там даже законы физики на земле и на небе действуют по-разному);
   + мир может представляться без всякого деления на уровни (классическая физика);
   + картина мира может быть стационарной или динамичной, креационистской или эволюционистской и т. д.
   Все принципы организации мира, по мысли Куна, в равной мере и убедительны, и сомнительны. Выбор той или иной точки зрения зависит от человека. Человек может иметь только одно научное мировоззрение (просто два или более в одной голове не умещаются). А так как сильных и влиятельных альтернативных вариантов научных взглядов на мир после установления парадигмы уже практически нет, то носителей победившего мировоззрения оказывается довольно много. Отсюда — социальное измерение парадигмы:
   “Парадигма — это то, что объединяет членов научного сообщества, и наоборот, научное сообщество состоит из людей, признающих парадигму”.
   То есть в социальном плане понятия “парадигма” и “научное сообщество” коррелятивны: парадигма — то, что объединяет вокруг себя ученых, примерно одинаково понимающих мир, а научное сообщество — это ученые, объединенные одной парадигмой.
   Итак, парадигма — это совокупность определенным образом описанных и интерпретированных фактов, совокупность объясняющих их теорий, принципы мироустройства, указывающие возможные пути поиска решений проблем, которые возникают в процессе научного исследования.
   В “Дополнении 1969 года” Кун дает более развернутую характеристику структуры парадигмы. В парадигме выделяются четыре компонента.
   1. “Символические обобщения” — выражения, которые в определенном научном сообществе используются без сомнений и разногласий и могут быть облечены в логическую форму типа (x), (y)z, Ф(х, y, z). Эти выражения используются для формулирования законов и общих принципов. Например, F = ma — действие равно противодействию.
   2. “Метафизические части парадигмы” — убеждение в истинности определенных моделей, которые отражают реальность, описываемую в рамках парадигмы: “теплота представляет собой кинетическую энергию частей, составляющих тело”.
   3. “Методологические ценности” представляют собой, по сути, критерий научности теории: теория должна давать по возможности точные количественные предсказания, теории должны быть в состоянии формулировать и решать проблемы.
   4. “Образцы” — информация о конкретных способах решения конкретных проблем (рассказы в учебниках о том, как тот или иной ученый пришел к тем или иным идеям).История развития науки — это процесс формирования и смены парадигм. Как это происходит? Образование первой парадигмы описано в самом начале. Что является следствием этого образования?
   Кун указывает несколько таких следствий: прекращаются дискуссии по фундаментальным проблемам; исчезают научные школы, придерживающиеся иных взглядов (кто-то уходит из науки, кто-то примыкает к новым течениям); соответственно парадигме организуется научное образование — парадигмальные принципы преподаются как эмпирически подтвержденные, объективные и единственно возможные способы восприятия мира; облегчается труд ученого — он заранее знает, как отобрать и интерпретировать актуальные для исследования факты и каким образом строить (чаще — уточнять существующую) теорию; прекращается создание фундаментальных трудов (типа “Альмагеста”, “Об обращениях небесных сфер”, “О принципе относительности и его следствиях”) — наука “переселяется” в специальные журналы с короткими статьями, адресованными узкому кругу специалистов.
   Начиная разговор о проблеме смены парадигм, Кун обращает внимание на следующее обстоятельство: любой вновь открытый или даже более внимательно исследованный факт всегда хоть немного, но все же выходит за рамки соответствующей теории. Однако с каждым таким “выходом” теория не меняется (иначе теорий было бы ровно столько, сколько известных науке фактов). Но все-таки теории сменяют друг друга. На определенном этапе становления теории какой-либо факт (чаще — целая их совокупность) воспринимается научным сообществом не как незначительное отклонение, требующее лишь некоторой корректировки отдельных положений теории, а как факт, не соответствующий теории в целом и указывающий на необходимость замены теории (в терминологии Куна такие факты называются аномалиями). Повторим: идентификация факта как аномалии не диктуется самим фактом; аномалией признает факт научное сообщество. Наличие большого количества признанных аномалий в теориях, составляющих парадигму, приводит науку в экстраординарное состояние, которое продолжается до тех пор, пока не возникнет новый претендент на место разрушающейся парадигмы. Претендент начинает борьбу за свое господство в умах ученых. Шансы на победу у него тем больше, чем больше окажется ученых, готовых его воспринять. Причем совершенно не обязательно, что сильнее претендент, подкрепленный фактами: убедительно поддержать фактами можно и противоречащие друг другу теории (вспомним тезис Дюгема—Куайна). Кроме того, между парадигмами — и Кун на этом настаивает — вообще не может вестись логической дискуссии, поскольку они пользуются различными трактовками одних и тех же терминов.
   Сильнее оказывается тот претендент на звание парадигмы, который больше всего подходит научному сообществу в данный момент. Причины для “симпатий” могут быть самые разные — политические интересы, социально-психологические интенции, религиозные процессы и т. п.
   Период “разброда и шатаний” в науке — научная революция — заканчивается “воцарением” новой парадигмы.
   После того как научная революция состоялась, происходит следующее:
   + картина мира, сложившаяся вследствие революции, начинает рассматриваться как объективная и единственно верная;
   + переориентируется преподавание наук;
   + переделываются учебники по истории науки — все предыдущие и не соответствующие существующей парадигме теории характеризуются либо как ошибочные, либо как подготовительные этапы и составные части новых, правильных теорий.
   Наука в целом приходит в спокойное состояние, которое Кун называет “нормальной наукой”. “Нормальная наука” — это наука, развивающаяся кумулятивно; в исследованиях применяется главным образом гипотетико-дедуктивный метод. В нормальном своем состоянии наука будет пребывать до очередного кризиса, который либо разрешится “мирно” (наука приспособится к аномалиям), либо приведет к научной революции, которая сформирует новую парадигму.
   Имре Лакатос
   Философская концепция И. Лакатоса формировалась под влиянием учения К. Поппера. Во многом разделяя позицию последнего, Лакатос полагает (хотя явно нигде об этом не говорит), что доктрина Поппера нуждается в существенном дополнении. Речь идет о следующем. Предложив принцип фальсификации, Поппер, как считает Лакатос, не позаботился о разработке механизма осуществления фальсификации. А отсутствие такого механизма может свести на нет саму по себе очень плодотворную идею фальсификации.
   Читатель уже знаком с основными особенностями теоретического уровня научного познания и согласится с предположением, что любая научная теория может быть записана предельно экономно. Это значит, что можно сформулировать такой ряд связанных между собой высказываний и формул, который внятно выразит основную идею данной теории. Например, ньютоновская механика в краткой ее формулировке состоит из закона всемирного тяготения и трех законов динамики. Такая краткая запись теории, по терминологии Лакатоса, называется твердым ядром теории.
   К ядру теории надо относиться предельно бережно, т. е. ни при каких обстоятельствах не вносить в него ни малейших изменений. Это значит, что какие бы новые факты не были открыты в той области природы или социума, на объяснение которой претендует данная теория, ядро ни в коем случае заменять нельзя. Для такого запрета изменения ядра Лакатос вводит специальный термин — отрицательная эвристика. Отрицательная эвристика — это своеобразный “защитный пояс” вокруг ядра.
   Но если суть теории изменить нельзя, то как же все-таки теория должна реагировать на обнаруживающиеся обстоятельства, которые не вполне с нею согласуются (внутренние противоречия теории, противоречащие факты)? Теория должна обладать так называемой положительной эвристикой, т. е. она должна быть в состоянии разрабатывать вспомогательные гипотезы, которые смогут так преобразовать содержание теории, что ядро при этом останется неизменным, а новые факты органично войдут в эмпирический базис данной теории. Например, для схемы Солнечной системы, предложенной Н. Коперником, где “ядром” является идея вращения планет вокруг Солнца, вполне допустимы различные варианты траекторий движения планет. Именно это обстоятельство позволило И. Кеплеру, проведя некоторые изменения в теории Коперника (известные нам как законы Кеплера) и не затрагивая ее ядра, придать гелиоцентрической системе логически стройный и научно обоснованный вид. Таким образом, положительная эвристика — это заранее предусматривающиеся в теории возможности ее видоизменения, безопасные для целостности твердого ядра теории.
   В общем виде научно-исследовательская программа выглядит следующим образом (схема 2):
   1) твердое ядро теории — краткая формулировка основных ее идей;
   2) отрицательная эвристика — запрет на изменение ядра теории;
   3) положительная эвристика — возможности таких изменений теории, которые не затронут ее ядра.

 Схема 2

Схема 2

   Все до сих пор сказанное выглядит несколько парадоксально в свете основной интенции Лакатоса — разработать механизм фальсификации теории; пока получается механизм бесконечного ее сохранения.
   Но все дело в том, что это еще не собственно механизм смены теорий, а скорее прояснение и систематизация реального процесса формирования и способа существования научной теории. Очень часто ученый (или коллектив ученых), создавший новую концепцию, всячески защищает ее основную идею, корректируя в случае необходимости ее периферийные области. Лакатос рациональным образом формулирует особенности научного процесса, имплицитно полагая, что наука развивается именно “программно”, и ничего тут менять не нужно (да и невозможно), а нужно только эти правила четко себе представлять и соблюдать. Еще надо отдавать себе отчет в том, что “добровольно” теория себя не “отменяет”.
   Сменить теорию может только другая теория, сформулированная независимо от первой, теория-конкурент.
   Каким требованиям должна отвечать теория-конкурент (в дальнейшем — Т2)?
   1. Т2 должна иметь абсолютно отличное от первой теории (в дальнейшем — Т1) твердое ядро.
   2. Т2 должна обладать отрицательной эвристикой (отрицательная эвристика у всех теорий одинакова).
   3. Т2 должна обладать иной, нежели у Т1, положительной эвристикой.
   4. Т2 должна объяснять все те факты, которые Т1 объяснить не в состоянии (т. е. Т2 должна обладать более мощной эмпирической базой, нежели Т1).5. Т2 должна предсказывать все те факты, которые предсказывает Т1, и, кроме того, предсказывать факты (или указывать направление их поиска), которые Т1 предсказать не может (т. е. Т2 должна обладать более мощной эвристической силой).Если требования, перечисленные в этих пяти пунктах, выполнены, то Т2 заменяет Т1 и становится ведущей теорией в определенной области знания.
   Теперь вернемся к вопросу, поставленному в начале разговора
   о Лакатосе: чем фальсифицируется теория? Ответ будет таков: теория фальсифицируется не противоречащими ей фактами (нет такого факта, который теория не могла бы “переварить”), а другой теорией, которая предлагает иную концепцию реальности и подтверждается большим множеством фактов, причем в это множество (как его часть) входят и факты, поддерживающие фальсифицируемую теорию.
   Джералд Холтон
   Когда мы знакомимся с историей какого-либо научного открытия, создается впечатление, что его автор исследовал именно те факты, которые и нужно было исследовать, интерпретировал их соответствующим сущностной природе фактов образом и выдвинул единственно возможную гипотезу, которая вскоре дедуктивно подтвердилась и стала всеми признанной и единственно возможной теорией.
   На самом же деле все гораздо сложнее. Мир бесконечно многообразен, и отобрать именно те факты, которые в дальнейшем будут связаны одной теорией, не имея этой теории заранее, очень сложно. Кроме того, даже если факты отобраны, возникает многообразие возможных вариантов их осмысления и интерпретации (факт себя не интерпретирует, и никакой логической операции, задающей однозначную интерпретацию, не существует). Например, когда Ньютон занимался проблемой тяготения, он обратил внимание на факт свободного падения тела и на факт вращения Луны, хотя различных фактов свободного и несвободного движения в природе великое множество. Интерпретировал он данные наблюдений, используя лишь понятия тяжести (тяжесть тела, по Ньютону, прямо пропорциональна количеству заключенной в нем материи), силы, а также абсолютных пространства и времени, хотя к движению можно было применить много других категорий (вспомним античную и средневековую науку — тут и любовь с враждой, тут и стремление к естественному месту, тут и импетус.).
   На проблему отбора, интерпретации и связывания фактов и обращает внимание Джералд Холтон. Его интересует процесс формирования научной теории в условиях бесконечного многообразия мира, бесконечного многообразия возможных способов отражения мира в мысли ученого: почему теория использует именно этот эмпирический материал, а не другой, почему она имеет именно такое содержание, а не иное?
   Чтобы понять, что влияет на определенность данной теории, нужно прояснить следующее:
   1) историю изучения данной проблемы в научном мире;
   2) конкретные особенности деятельности ученого, предложившего теорию;
   3) индивидуальную историю разработки проблемы данным ученым;
   4) психологию, убеждения и даже черты характера ученого, не имеющие, на первый взгляд, отношения к науке;
   5) социальную обстановку и политическую ситуацию в стране в то время, когда в ней было сделано открытие;
   6) общий культурный климат, формируемый и уровнем технологии, и этикой, и литературой, и т. д.;
   7) уровень развития логики. Перечисленные аспекты изучения научного события можно разделить на две группы:
   + история развития проблемы в обществе и ее состояние к моменту создания теории;
   + история развития проблемы в мышлении отдельного ученого и ее состояние в его уме к моменту открытия.
   Получается следующий механизм возникновения новой теории (схема 3).

    А                  В              С              D          E

 Схема 3

Схема 3

   На переходе D осуществляются отбор фактов, их интерпретация и предложение гипотез. Своеобразие его обусловлено частями A и C и переходом B. Именно A и C направляют, по мнению Холтона, мысль ученого, хотя сам ученый субъективно уверен, что он видит природу такой, какова она есть. То, что имплицитно направляет мысль ученого, Холтон называет темой. Темы, по его мнению, “ограничивают или мотивируют индивидуальные действия, а иногда направляют (нормализуют) или поляризуют научные сообщества”1. Итак, мы выяснили специфику формирования темы и его действия. Теперь нужно найти место темы в механизме научного исследования. Обсуждения научных проблем организованы эмпирическим и аналитическим содержанием, т. е. воспроизводимыми явлениями (эмпирия) и логико-математическими конструкциями. Элементы этих двух типов Холтон предлагает рассматривать в качестве X- и У-координат в той плоскости, в которой проходит большинство научных дискуссий. Темы же можно представить в виде нового измерения, ортогонального (от греч. ortogonis: ortos — прямой, gonia — угол) к X-У-плоскости, т. е. оси Z. Новые теории возникают в пространстве, определенном тремя осями координат (схема 4).

Схема 4

Схема 4

   Тема действует на уровне фундаментальных принципов теории, на уровне методологии и на уровне терминологии. На уровне фундаментальных принципов тема есть представление о всеобщих свойствах сущего (например, принцип детерминизма, принцип божественного Провидения, принцип необратимости времени и т. п.); на уровне методологии тема — заранее составленное представление о том, какие явления с какими можно связывать, а какие — нельзя (увеличение озоновых дыр можно связать с накоплением фреона в атмосфере, с божественным гневом, а можно предположить, что на них вообще не влияет ни один из известных нам сейчас факторов, а дыры были всегда, просто им свойственно чередование периодов увеличения и уменьшения); на уровне терминологии тема — значение, приписываемое терминам (в XVIII в. электрическим током считалось движение электрической жидкости, в наше время — поток электронов).
   Холтон составляет и конкретный список тем, которые, по его мнению, действовали и действуют в научных сообществах. Вот некоторые из них:
   + атомизм: основой физической материи являются мельчайшие неделимые частицы;
   + континуум: материя делима до бесконечности;
   + редукционизм: все явления мира во всех его сферах можно объяснить небольшим набором фундаментальных законов;
   + холизм: мир составляют независимые друг от друга сферы, в каждой из которых действуют свои особые законы;
   + иерархия: мир поделен на подчиняющиеся друг другу уровни;
   + единство: мир не поделен на уровни, везде одинаково действуют одинаковые законы.
   Вернемся к приведенному в начале примеру с Ньютоном. Отбор фактов, очевидно, объясняется тем, что движение, как полагали тогда, может быть (если на него ничего не влияет) либо прямолинейным, либо вращательным, законы движения везде одинаковы, а самым свободным (и значит, самым неискаженным) может быть падение. Идея притяжения — это возрождение схоластического принципа (ведь Ньютон был глубоко религиозным человеком), стремления как внутренней сущности тела (в этот принцип преобразовалась перипатетическая энтелехия). Ну а подчиненность Вселенной и всех предметов в ней единым математически формулируемым законам — результат божественного творения и постоянного участия. Разделение (имплицитное) Ньютоном принципов редукционизма и единства позволило распространить закон притяжения на все известные тогда тела Солнечной системы, а также раскрыть природу морских приливов.
   Обобщим сказанное о Холтоне. Всякое научное исследование проходит ряд этапов. Сначала подбирается эмпирический материал, т. е. из множества фактов выбираются только те, которые, по мнению ученого, должны учитываться при построении теории. Отборпроизводится под влиянием темы (тем), имплицитно поддерживаемых исследователем. Затем факты интерпретируются. Полет интерпретирующей фантазии организует и направляет та же тема, в соответствии с которой были отобраны факты. Тема помогает сформулировать определенное описание интерпретированных фактов (предоставляя терминологию) и выдвинуть гипотезы. Гипотезы проверяются путем сравнения их с новыми фактами. Каковы же эти факты (или какова их математически выраженная структура), определяет опять же тема.
   Пол Фейерабенд
   Знакомство с идеями постпозитивистов показало, что последние весьма скептически относятся к гипотетико-дедуктивному методу построения научной теории и кумулятивной модели развития научного знания. Но скепсис этот в большинстве концепций лишь отрицательный: гипотетико-дедуктивная методология и кумулятивность отрицаются, но взамен ничего, работающего по крайней мере так же эффективно не предлагается (исключение составляет лишь Лакатос с его идеей соперничества научно-исследовательских программ). Кроме того, что скепсис отрицательный, он еще и непоследовательный: факт появления новой теории, с точки зрения большинства постпозитивистов, событие объективное, от воли научного сообщества не зависящее (даже если новую теорию “пробуждают” социально-психологические причины). Точно так же по объективным причинам наступает и кризис теории, т. е. смена парадигмы, программы, темы и т. п. от индивида не зависит.
   Объективность процесса формирования и смены научных теорий делает научное сообщество зависимым от внешних для него обстоятельств и, что очень важно, ведет к опасности догматизма и застоя: если какая-либо теория принимается как истинная, она перекрывает пути появления новой теории, быть может, намного более эффективно объясняющей определенную предметную область. Именно эту объективность и ее негативные последствия пытается преодолеть П. Фейерабенд. Делает он это весьма своеобразно.
   Рассмотрим основные идеи Фейерабенда, как они сформулированы в работах “Против методологического принуждения” (1975) и “Наука в свободном обществе” (1978).
   Как избежать догматизма и застоя в науке? Ответ прост: устранить их причину — отсутствие соперничества теорий. Но что делать, если у существующей и признанной теории нет пока соперников? Не ждать появления соперника, а конструировать новую теорию, имеющую, если воспользоваться термином И. Лакатоса, принципиально иное твердое ядро. И чем более убедительна существующая теория, тем острее нужда в теории альтернативной. Требование конструирования альтернативной теории обозначается Фейерабендом как принцип пролиферации. Пролиферация осуществляется
   “.путем изобретения новой концептуальной системы, например, новой теории, которая несовместима с наиболее тщательно обоснованными результатами наблюдения и нарушает наиболее правдоподобные теоретические принципы”.
   Однако при разработке искусственно сконструированной теории неизбежно встретятся трудности: многие факты будут восприниматься как противоречащие новой теории; также она может оказаться весьма слабой в своей прогностической части. Что делать в таком случае? Просто не обращать внимания на трудности и продолжать разрабатывать именно эту, альтернативную теорию. Требование разработки теории в условиях противоречия с фактической базой Фейерабенд называет принципом упорства.
   Когда конструируется новая теория, неизбежно появляются новые термины (слова могут быть использованы и старые, но смысл их изменяется). То есть новая теория имеет свой собственный язык, и значения терминов определяются контекстом теории. Одно из следствий принципа изменения значений — невозможность рациональной дискуссии между теориями.
   Если конкурирующие теории имеют различающиеся твердые ядра и не могут вступать в рациональную дискуссию, то невозможен и рациональный сравнительный анализ данных теорий — в этом состоит принцип несоизмеримости теорий.
   Довольно подробно Фейерабенд останавливается на проблеме источника новой теории. Откуда можно извлечь новые оригинальные идеи? Конечно, из собственной фантазии, но не только из нее. Например, можно обратиться к старым теориям, которые когда-то были отвергнуты и заменены новыми.“Ни одна идея никогда не была проанализирована полностью со всеми своими следствиями, и ни одной концепции не были предоставлены все шансы на успех, которых она заслуживает. Теории устраняются и заменяются более модными задолго до того, как им представится случай показать все свои достоинства, “примитивные” мифы кажутся странными и бессмысленными только потому, что их научное содержание либо неизвестно, либо разрушено филологами и антропологами, незнакомыми с простейшими физическими, медицинскими или астрономическими знаниями”1. Итог своим размышлениям об источнике новой теории Фейера- бенд подводит сентенцией: “допустимо все” (anythinggoes). В науке допустима любая идея — будь она результатом долгих раздумий маститого мэтра, будь она плодом фантазии молодого дерзкого ученого, будь она реконструкцией забытой концепции или даже мифологическим образом. Итак, наукоучение Фейерабенда содержит четыре основных принципа и выглядит следующим образом.
   1. Принцип пролиферации предлагает придумывать и разрабатывать концепции, несовместимые с существующими теориями.
   2. Принцип упорства предлагает не обращать внимания на критику.
   3. Принцип изменения значения и принцип несоизмеримости теорий допускают любые концепции (в том числе и несоизмеримые с принимаемыми как фундаментальные законами естествознания и логики).
   4. Принцип “допустимо все” позволяет выдвигать кому угодно какие угодно теории, а также запрещает взаимную критику теорий.
   Но если теории не могут дискутировать, почему же происходит их смена, почему побеждает именно та теория, которая побеждает? Причины “победных смен” лежат, по мнению Фейерабенда, вне собственно процесса научного исследования. Выигрывает конкурентную борьбу теория, по тем или иным причинам оказавшаяся созвучной социально-политической обстановке, имеющая высокопоставленных покровителей, и т. п., т. е. научный процесс регулируется совершенно недопустимым вмешательством в него государства. Поддерживаяодно научное направление, государство отвергает все остальные (как существующие, так и те, которые могут возникнуть в будущем), тем самым перекрывая пути для альтернативных, возможно, очень продуктивных научных идей. Именно поэтому, как полагает Фейерабенд, наука должна быть отделена от государства точно так же, как отделена от государства церковь.
   Специально следует обратить внимание на тему мифа и религии у Фейерабенда. По видимости, он относится к тому и другому положительно — во всяком случае, не хуже, чем к рациональной науке. Но здесь важно отметить два момента: миф может быть источником новой идеи, может каким-то образом влиять на ее содержание, но эмпирическая и прогностическая база идеи должна быть построена рационально, с соблюдением всех требований, которые разработаны в современной методологии науки, — миф нельзя верифицировать мифом.
   Фейерабенд признает за религиозной картиной мира право на существование наравне с другими картинами, но именно наравне — никаких привилегий у религиозного мировоззрения быть не может.
   Когда мы знакомимся с работами Фейерабенда, складывается впечатление, что его идеи, будь они внедрены на практике, ввергнут научный процесс в полный хаос. Но сам-то Фейерабенд полагает, что хаос в науке и так присутствует, надо лишь приспособить механизм научного исследования к этому хаосу: не пассивно ожидать возникновения новых идей (никаких закономерностей их появления просто нет), а постоянно искусственно их генерировать и развивать, не обращая внимания на трудности; необходимо генерировать идеи, а наиболее эффективные и практически полезные сами себя поддержат.

 
< Пред.   След. >