YourLib.net
Твоя библиотека
Главная arrow Мировая экономика (В.М. Кудров) arrow 11.3. Основные черты советской экономической модели
11.3. Основные черты советской экономической модели

11.3. Основные черты советской экономической модели

   После вынужденного непродолжительного отступления в период нэпа большевики с конца 20-х годов вновь вернулись к социалистической экономической модели, сделав ее классической. Правда, для повторного уничтожения рынка в нашей стране начиная с 1929 г. — года великого перелома надо было не только провести сталинскую индустриализацию и коллективизацию, но и осуществить невиданный в мире геноцид, уничтожив заодно и первое поколение большевиков, так называемых старых большевиков. Им на смену пришли новые большевики. П. Струве, известный знаток становления тоталитарного режима в СССР, писал: “Этот строй восторжествовал в результате гражданской войны и утвердился при помощи небывалого террора... осуществившего “тотальное” истребление реальных потенциальных противников нового режима”.
   К концу 20-х годов в государственной собственности находились крупная промышленность, весь транспорт, почти вся кредитная система, а в частной собственности — почти все сельское хозяйство, около 1/3 промышленности (группа “Б”), значительная часть розничной торговли и незначительная часть кредитной системы (общества взаимного кредита). Рынок был заполнен товарами, производство росло быстрыми темпами, жизненный уровень населения был уже заметно выше, чем в довоенном 1913 г. В политической жизни страны шли острые дискуссии, активно проявляли себя как левый, так и правый уклон. (Впоследствии на вопрос, какой уклон хуже, Сталин ответит ставшей знаменитой фразой: “Оба хуже”.) Все это не создавало гарантии для абсолютной авторитарной власти Сталина и его приспешников. Поэтому волевым порядком был осуществлен перелом в направлении возврата к методам и модели “военного коммунизма”, к перестройке экономики страны на путях индустриализации и коллективизации. Для первого необходимо было резко усилить хозяйственную вертикаль власти, особенно Госплан, централизованное планирование, для второго — силовые структуры, в частности НКВД, способные насильственно загнать крестьян в колхозы и совхозы. И то и другое было не просто шоковой терапией, а чудовищной встряской страны и общества с главной целью — поставить их в полное подчинение, под полный контроль одного хозяина- диктатора, создать в стране тоталитарный, диктаторский режим.
   Как и в годы “военного коммунизма”, использовались чрезвычайные военные и мобилизационные методы принуждения. Реальным собственником средств производства стала новая советская номенклатура, особенно директора заводов и министерские чиновники. Они, по существу, поделили между собой всю советскую экономику. Планы носили директивный характер и содержали явно завышенные задания, которые и не могли быть выполнены. Однако тут же была введена система постоянной фальсификации всей отчетности на базе так называемых сопоставимых цен 1926—1927 гг., включая практику приписок в “социалистическом соревновании”, которая позволяла постоянно “рапортовать” о достигнутых успехах. Критерием оценки стало не удовлетворение конкретного спроса, не оптимальное использование ресурсов, а выполнение и перевыполнение планов, точнее, мнение начальства на этот счет. Приоритет наращивания валовой продукции, ее количества, темпов роста вообще, т.е. экстенсивного типа производства, насаждался “сверху”, всячески поощрялись и поддерживались стахановские, изотовские и иные движения “рекордсменов”, которым создавались тепличные условия, чтобы потом объявить их примером или образцом для подражания.
   Приоритет получила тяжелая промышленность. Более 90% промышленных капвложений направлялось в группу “А”, доля ее стала быстро расти. При этом строились предприятия прежде всего крупных и даже гигантских размеров, многие из них были плохо управляемыми нерыночными монстрами, но их легче было держать под контролем из Центра. Как уже отмечалось, специально был придуман (ссылаясь на работу Ленина “По поводу так называемого вопроса о рынках”) закон преимущественного роста производства средств производства, согласно которому везде и всегда темпы роста производства машин и сырья должны обгонять темпы роста производства предметов потребления. Для Сталина конечным и приоритетным продуктом была сталь, а хлеб — промежуточным и не таким уж важным. Личное потребление населения, вся социальная сфера общества существовали и развивались исключительно по остаточному принципу финансирования. Все это, естественно, было объявлено еще одним величайшим преимуществом реального социализма.
   Прибыль, рыночные отношения спроса и предложения рассматривались как пережитки капитализма. Цены на продукцию устанавливались административным путем, причем искусственно занижались цены на продукцию именно тяжелой промышленности для стимулирования спроса на нее. В результате возник дефицит товаров народного потребления, и уже в 1929 г. на ряд продуктов были введены карточки. Люди стали покупать не то, что им нужно, а то, что есть в продаже. Широкомасштабная индустриализация вызвала невиданный приток малоквалифицированной рабочей силы из сельского хозяйства в промышленность, качество выпускаемой продукции ни в какое сравнение не шло с конкурентоспособной продукцией в странах с рыночной экономикой.
   На селе развернулась гигантская по размаху насильственная коллективизация 25 млн крестьянских хозяйств. Но поскольку крестьяне оказали сопротивление, стали резать скот, против них были использованы помимо общего административного давления два рычага прямого геноцида: раскулачивание и искусственная организация голода в 1932 г. Создание социалистических государственных латифундий в сельском хозяйстве сразу же гарантировало снабжение хлебом государства (в самих колхозах оплата труда до 1966 г. производилась в натуре, т.е. в трудоднях). Заработали планы заготовок сельхозпродуктов (ностальгическое воспоминание о продразверстке) и появились радостные рапорта об их выполнении и перевыполнении.
   Индустриализация и коллективизация привели к запланированному расширению государственной собственности, социализации экономики, дали в руки руководства страны невиданные доселе ресурсы и возможности делать так, как оно считает нужным. Эта гигантская концентрация власти в одних руках дополнялась еще одним важным элементом — расширением функций органов безопасности, НКВД, созданием всесоюзной “устрашилки” — ГУЛАГа, куда отправляли всех недовольных или потенциально несогласных.
   По официальным данным, взятым современными исследователями из архивов, перед Великой Отечественной войной в 53 лагерях (включая лагеря железнодорожного строительства) и в 425 исправительно-трудовых колониях находилось около 2 млн заключенных. Около 500 тыс. человек находилось в тюрьмах, около 1 млн — в спецпоселениях, 1 млн 264 тыс. человек отбывали наказание без лишения свободы на принудительных работах. Итого общее количество репрессированных составило 4—5 млн человек. Зная практику государственной лжи, ставшей обычной в те годы, сегодня можно утверждать, что эти цифры явно занижены. В 1950 г., по имеющимся данным, в СССР 12 млн человек находились в лагерях, тюрьмах и в ссылке.
   Упор на тяжелую промышленность в процессе индустриализации страны был неразрывно связан с милитаризацией экономики, с подготовкой к будущей войне с перспективой ее перерастания в мировую революцию — главную цель большевизма. Строились тракторные заводы, готовые выпускать не только трактора, но и танки, получило серьезное развитие самолетостроение, производство обычного стрелкового оружия. Начало Второй мировой войны Советский Союз встретил в рядах гитлеровской коалиции, став союзником фашистской Германии. Пакт Молотова—Риббентропа от 23 августа 1939 г. создавал надежный тыл Германии для нападения на Польшу, а затем для войны с Францией и Великобританией. Сталин хотел перехитрить Гитлера и направить Германию на войну с Францией и Великобританией, ослабив тем самым систему капитализма. На этом пути ему виделись радужные перспективы для мировой революции. Но он жестоко просчитался: гитлеровская Германия в конце концов напала и на Советский Союз, предвидя возможность его атаки. Перед войной производство в стране росло, жизненный уровень населения после снижения в начале 30-х годов также стал повышаться, плановая система обеспечивала довольно сносную реальную заработную плату, сносный (без излишков и экстравагантностей) товарный набор для семьи, что вместе с отсутствием безработицы, бесплатным образованием, медицинским обслуживанием и другими сферами общественного потребления создавало для большинства людей впечатление достатка и чувство удовлетворения.
   Похоже, что правители были вполне удовлетворены тем, что многие советские люди на их глазах превращались в послушных, счастливых, обманутых иллюзиями рабов или даже идиотов. Они были подвергнуты всеобщему идеологическому и властному гипнозу харизматического лидера, отвечали ему верностью и послушанием, боялись отступить от правил и поплатиться за это суровым наказанием, принимали повседневный контроль над собой и поддерживали новую (“самую передовую в мире”) власть, прозябая в уравнительной нищете и полагая, что это вполне достойный уровень жизни. Иными словами, Сталин нашел себе реальную социальную опору (базу) в обществе. Лишь через несколько лет миллионы советских солдат и офицеров — победителей в войне воочию убедятся, побывав в Германии и в странах Восточной Европы, что советские стандарты жизни на порядок ниже капиталистических.
   Индустриализация и коллективизация сопровождались расширением и укреплением управленческого аппарата, созданием большевистской элиты послеленинского поколения — советской номенклатуры. Ее ядром стали руководящие работники партаппарата, в нее входили и руководящие работники хозяйственных, военных и общественных организаций, к которым присоединились органы НКВД. Общая численность советской номенклатуры, ставшей на деле эксплуататорским классом, не превышала 2 млн человек. Эта социальная группа имела, как уже отмечалось, неслыханные привилегии за государственный счет, особенно в части использования общественных фондов потребления — квартиры, дачи, автомобили с шоферами, санатории, больницы, поликлиники, конверты с деньгами помимо зарплаты, продуктовые пайки в спецраспределителях (“кормушки”) и т.д. Она имела доступ к специальной информации, поездкам за границу за государственный счет и т.д.
   Памятуя сталинский лозунг “Кадры решают все!”, партия особенно заботилась о социальном клонировании, воспроизводстве советской номенклатуры. Для этого были созданы специальные школы и даже академии. Начальники часто были весьма похожи друг на друга даже внешне: в одежде, в манере разговора и общения с людьми, в умении “быть на высоте” и т.д.
   Таким образом, в социальном отношении строй, созданный Сталиным, опирался на олигархическую номенклатурную верхушку общества, которая была хорошо обеспечена материально и не стояла в очередях. Среднюю прослойку составляли 20—25 млн человек, и свыше 150 млн человек — это обычный люд, который нещадно эксплуатировался. Разрыв между реальными доходами представителей первой и третьей групп достигал десятков раз.
   Очень емко охарактеризовал советское чиновничество Л. Троцкий. В 1932 г. он писал, что советский “чиновник меньше всего похож на бесплотного духа. Он ест, пьет, размножается и заводит себе изрядный живот. Он командует зычным голосом, подбирает снизу верных людей, соблюдает верность начальству, запрещает себя критиковать и в этом видит самую суть генеральной линии. Таких чиновников несколько миллионов — несколько миллионов! — больше, чем промышленных рабочих в период Октябрьской революции. Большинство этих чиновников никогда не участвовало в классовой борьбе, связанной с жертвами и опасностями. Эти люди в преобладающей массе своей политически родились уже в качестве правящего слоя. За их спиною стоит государственная власть. Она обеспечивает их существование, значительно поднимая их над окружающей массой. Они не знают опасностей безработицы, если умеют держать руки по швам. Самые грубые ошибки им прощаются, если они согласны выполнить в нужную минуту роль козла отпущения, сняв ответственность с ближайшего начальства”.
   Покончив с оппозицией и упрятав в ГУЛАГ всех потенциально непокорных, Сталин стал абсолютным диктатором и властителем огромной страны, всего, что в ней находилось. При этом коммунистическую партию, или партию большевиков, он рассматривал как орден меченосцев, орудие укрепления своей власти и реализации коммунистических идеалов. В беседе с представителем КПГ В. Герцогом еще в феврале 1925 г. он говорил, что партия должна рассматривать себя “как высшую форму классового объединения пролетариата, призванную руководить всеми остальными формами пролетарских организаций... <При этом необходимо> (Уточн. авт.), чтобы каждый шаг партии и каждое ее выступление естественно вели к революционизированию масс, к подготовке и воспитанию широких масс рабочего класса в духе революции... чтобы партия умела сочетать в своей работе непримиримую революционность с коренными интересами пролетарской революции... чтобы партия систематически улучшала социальный состав своих организаций и очищала себя от разлагающих оппортунистических элементов... чтобы партия выработала железную пролетарскую дисциплину, выросшую на основе идейной спаянности, ясности целей движения, единства практических действий...”
   В хозяйственной жизни страны всевозрастающую роль играло директивное централизованное планирование, которое с каждым годом охватывало все нарастающее число продуктов, услуг и сфер экономической и иной деятельности. План завязывал в один кулак все производство, всех работников, всех потребителей, определял перспективы развития страны. Не сам человек или его семья стали определять, что им производить, потреблять, покупать, а план, спущенный “сверху”. Такое идеалистическое представление о государстве и партии, которые якобы заранее и намного лучше любого жителя страны знают, что ему нужно, сочеталось с другим, не менее утопическим представлением о самом человеке, который якобы должен прежде всего преследовать не свои личные интересы, а служить интересам государства и общества, быть чуждым частной собственности и ожидать всеобщего счастья и благополучия в отдаленном коммунистическом будущем. На фоне социальных трудностей в стране и строгостей на производстве утопический коммунистический рай представлялся в предельно розовом свете. Все сказанное дополнялось сплошной идеологизацией науки, образования, производственной и всякой иной деятельности. В соответствии с наукой всех наук — марксизмом-ленинизмом — в основе “реального социализма” лежит только одна форма собственности, а именно общественная, или государственная. Что, кому и как производить, решает “научно обоснованный план”, составленный самыми грамотными в мире экономистами и плановиками. По какой цене продавать — решают государственные органы ценообразования. Коммерческие банки не нужны, так как все госпредприятия финансируются из госбюджета. В экономике страны преимущественное развитие по плану получает не продукция, нужная людям, а средства производства, особенно тяжелая промышленность.
   Достигается якобы гармония в структуре производства, его технического аппарата и занятости, а целью провозглашалось удовлетворение всех потребностей населения. “Преимущества” плановой системы упрямо вдалбливались в сознание людей, которым не позволялось подвергать их сомнению.
   Многие науки были объявлены “партийными”, призванными защищать интересы рабочего класса (читай: номенклатуры) и мировой революции. Создавалась система псевдонаук, обслуживающих правителей страны. Сталин поощрял многие псевдонауки и многих псевдоученых. Самые яркие примеры — Лысенко в биологии, Минц и Федосеев в философии и т.д. Увы, некоторые советские ученые участвовали в погромах и репрессиях своих коллег, что перешло по наследству и в наши дни, когда практикуются обструкции несогласных с устаревшими взглядами.
   Образовавшийся дефицит большинства товаров, скрытая инфляция и поразительная неэффективность производства в советские времена ни в коем случае не могли подвергаться обсуждению и тем более критике. Партийная идеология стала большевистской религией, которой обязаны были служить все граждане страны. А чтобы не допустить никаких отклонений, была сформирована жесточайшая цензура и организовывались гонения на “уклонистов” и “отщепенцев”, которые быстро исчезали не только с работы, но и из жизни.
   Теперь можно подойти к определению сути созданной в СССР экономической модели. Это модель нерыночной, командноадминистративной экономики, экономики тоталитарного государства со сверхцентрализованным управлением сверху вниз, заменившим собой традиционные горизонтальные рыночные связи. Советскую экономическую модель характеризуют:
   - однопартийная система с контролированием партийными органами всех сторон экономической и социальной жизни страны; государственная собственность на средства производства; централизованное управление и планирование экономики; наличие правящей номенклатуры — управленцев особого советского типа, преданных идее и вышестоящему начальству, готовых на любую “туфту” во имя достижения заданных показателей и удачного рапортования;
   - строгая приверженность государственной идеологии и широкая пропаганда “преимуществ и успехов” “реального социализма”;
   - изоляция от всего мира, внешняя торговля на базе государственной монополии.
   Власть — это главное дело и главная забота системы “реального социализма”, которую создал Сталин. Она проводилась в жизнь с помощью четкой и ясной, как в армии, иерархии управленческого аппарата. Так, лозунг об освобождении трудящихся от эксплуатации капиталом на деле обернулся неизмеримо более жесткой эксплуатацией их государством и партией. Ведь именно в условиях “реального социализма” человек зависел от государства и партии буквально во всем: в работе, образовании, мышлении, в собственном образе жизни и частной жизни. Государство — единственный работодатель и инвестор, от него никуда не уйти. Даже обычные человеческие ценности — порядочность и честность — стали рассматриваться через призму классового подхода и большевистских идеалов: порядочно то, что выгодно делу социализма, делу партии и революции во всем мире. Под прикрытием этих “ценностей” можно было красть, убивать, издеваться над людьми, изгонять их из собственных квартир или домов и т.д.
   Все три иерархии вертикального централизованного управления (партийная, хозяйственная и НКВД) были тесно взаимосвязаны. При этом НКВД по заданию партии на деле стал цепным псом руководителей и номенклатуры, следил за тем, что думает и говорит народ, преследовал многих людей не только за их убеждения, но и просто за неосторожно оброненное слово. Как уже говорилось, шел процесс кагэбизации всей страны. Это низшая форма социальной организации общества, для которой самое страшное — это нормальная человеческая жизнь в условиях гласности, реального осуществления прав человека. По существу, это враждебная человеку общественная форма, одна из самых несправедливых в истории человечества. В социально-культурном смысле это был не шаг вперед, а резкий поворот назад в азиатский способ производства. В цивилизационном и экономическом смысле это был Великий Тупик, из которого мы не можем выйти до сих пор.
   Следствием реализации социалистической экономической модели стали снижение трудовой мотивации, хищническое отношение к “ничьей” собственности, развитие теневой экономики, отсутствие органического научно-технического прогресса, растущая зависимость от западных технических новшеств, излишки ресурсов труда, капитала и материалов, рост дефицита и т.д.
   Однако самое страшное — пагубное влияние системы на людей: она их делала несамостоятельными, отучала думать и анализировать, приучала к послушанию и ожиданию команды, к безответственности и безынициативности. В таких условиях и начальники сплошь и рядом теряли профессионализм, занимались “общим руководством” и всяческим угождением вышестоящим инстанциям, умело приспосабливались к выживанию. Номенклатурные привилегии “верхов” стимулировали массовый карьеризм, приспособленчество, стремление как можно выше подняться по социальной лестнице, не считаясь со средствами. В свою очередь, и номенклатура со временем все больше отходила от своих утопических целеполаганий (“догнать Америку”, построить коммунизм к 1980 г. и т.д.) и сосредоточивалась исключительно на собственных интересах. Сталин и созданная им экономическая модель устраивали новую советскую номенклатуру.
   Апогеем в демонстрации “преимуществ” сталинской модели экономики стал период брежневского правления, или застоя (1964—1982 гг.), когда заложенные в этой модели принципы и административные механизмы стали давать те реальные результаты, которые рано или поздно они и должны были дать. Это отторжение всех попыток реальных рыночных реформ и перехода к интенсификации производства. Это превращение власти как в Центре, так и на местах в узкие группы “единомышленников”, защищающих нетленные “социалистические ценности”. Это непрестанное снижение эффективности производства, темпов его роста, нарастание социального недовольства и зависимости от помощи Запада.
   А. Черняев, бывший помощник Л. Брежнева, вспоминает 80-е годы: “Экономика страны производила совершенно безнадежное впечатление. С продовольствием становилось все хуже и хуже. Особенно ощутимо это было после “олимпийского изобилия”. Очереди удлинились. Но не было ни сыра, ни муки, ни капусты, ни моркови, ни свеклы, ни картошки. И это в сентябре! Колбасу, как только она появлялась на прилавках, растаскивали иногородние... Что наш “реальный социализм” погряз в тяжелейшем морально-экономическом кризисе, свидетельствовало такое, казалось, немыслимое с 20-х годов явление, как забастовки”.
   Скука, унылость и серость были характерными чертами внутриполитической ситуации в обществе. Делать вид, что работаешь, а также делать вид, что платишь за труд, было обычной практикой на производстве. Разбазаривание ресурсов и нарастающая неэффективность стали нормой повседневной жизни.
   Почти треть урожая уже постоянно и ежегодно уходила в потери, четвертая часть занятой рабочей силы представляла собой скрытую безработицу, так как практически не работала, хотя и получала зарплату, размеры теневой экономики достигали 25% ВНП. Приписки выпуска продукции получили широкое распространение и в ряде случаев (например, в Узбекистане) достигали непомерных масштабов. До 25% всего объема производства составляли товары, вообще не пользующиеся спросом.
   Примерно половина рабочих в промышленности была занята ручным трудом. Объем незавершенного строительства достигал величины годовых капвложений. Размах коррупции и иных злоупотреблений (например, валютных) достигал огромных размеров. Целые заводы и даже отрасли были планово-убыточными и сидели на дотациях. Общественные фонды потребления могли существовать только за счет недоплаты труда. Государственные финансы находились в катастрофическом положении.
   Но ситуация все ухудшалась. В 1982 г. производительность труда в народном хозяйстве уже была на треть ниже, чем в 1966—1976 гг., с конца 70-х годов реально началось снижение объемов ВНП, которое продолжалось практически 20 лет без перерыва; эффективность производства (факторная производительность) в 1981—1985 гг. уже составляла 50% уровня 1975—1980 гг. и также продолжала снижаться.
   Казалось, страна совсем утратила силы и способности к развитию. Но советская экономическая наука и особенно партийная пропаганда по-прежнему взахлеб выявляли “успехи” и “преимущества” социализма как общественной системы и как экономической модели.
   Советская пропаганда уже в 30-е годы породила на Западе, несмотря на его принципиальное непризнание социализма, поток идей, позже оформившихся в концепцию “рыночного социализма”. Одним из основателей этой концепции стал известный польский экономист О. Ланге, выпустивший в середине 30-х годов ряд работ по данному вопросу. Против него уже тогда резко выступили Л. Мизес и Ф. Хайек.
   О. Ланге считал, что при социализме государство может устанавливать равновесные цены, использовать рыночные механизмы и добиваться самоокупаемости. В СССР в то время об этом не было и речи. Но после войны экономисты Польши, Венгрии и Югославии стали активно развивать идеи Ланге, которые нашли отражение в хозяйственном управлении этих стран и перекочевали в СССР. Тем не менее “рыночный социализм” тоже оказался ложной целью и нигде не закрепился. Жизнь убедительно показала, что “рыночный социализм” — это нестабильность, постоянная внутренняя противоречивость. Даже самые ярые сторонники “рыночного социализма” в сегодняшних Польше и Венгрии перешли на сторону концепции реального рынка в условиях капиталистической смешанной экономики. В нашей стране эти идеи расцвели в годы горбачевской перестройки, да и сейчас их сторонников пока еще довольно много.
   Тем не менее все, что произошло с нами в советские времена — и октябрьский переворот 1917 г., и “военный коммунизм”, и советский тоталитаризм, начиная с 30-х годов — предвидели и предсказывали многие ученые и политические деятели, в частности Плеханов. Еще в июле 1917 г. он писал: “Требуемая Лениным диктатура пролетариата и крестьянства была бы большим несчастьем для нашей страны, так как при нынешних условиях она породила бы анархию... Перспектива гражданской войны должна приводить в содрогание каждого сознательного революционера наших дней... Когда сторонники Ленина начинают гражданскую войну, демократическое большинство обязано защищать свою позицию и свое правительство... Проклятие тем, которые начинают гражданскую войну в эту тяжелую для России годину”.
   В мае 1917 г. Плеханов писал: “Не во всякое данное время можно перестроить общество на социалистической основе. Социалистический строй предполагает по крайней мере два непременных условия: 1) высокую степень развития производительных сил (так называемой техники); 2) весьма высокий уровень сознательности в трудящемся населении страны. Там, где отсутствуют эти два необходимых условия, не может быть и речи об организации социалистического способа производства. Если бы рабочие попытались организовать его при отсутствии указанных условий, то из их попытки не вышло бы ничего хорошего. Им удалось бы организовать только голод... Неизбежным следствием “организации голода” явился бы жестокий экономический кризис, после которого рабочие оказались бы в положении гораздо более невыгодном, чем то, в котором находились они до своей попытки”. В октябре 1917 г. Плеханов вновь вернется к этой теме: “...Готов ли наш рабочий класс к тому, чтобы теперь же провозгласить свою диктатуру? Всякий, кто хоть отчасти понимает, какие экономические условия предполагаются диктатурой пролетариата, не колеблясь ответит на этот вопрос решительным отрицанием. Нет, наш рабочий класс еще далеко не может с пользой для себя и для страны взять в свои руки всю полноту политической власти. Навязать ему такую власть, значит толкать его на путь величайшего исторического несчастья, которое было бы в то же время величайшим несчастьем для всей России”.
   Теперь, по прошествии многих десятилетий, когда социализм отодвинут в угол современной истории, когда он уже практически исчез из Европы, потерпел сокрушительное поражение в России, хотя и оставил в ней свой след, но еще живет в Китае, Северной Корее и на Кубе, следует дать принципиальную оценку предвидению Плеханова.
   Плеханов отмечал у большевиков отход от марксизма, утопизм, ностальгическое стремление к захвату власти, наплевательское отношение к судьбам страны и ее народу, анархизм, сектантство, демагогичность и многое другое. Он предупреждал о грядущей катастрофе. И он, а не Ленин и большевики, оказался прав. Он смотрел намного дальше и был мудрее. Его прогноз подтвердила сама жизнь.

 
< Пред.   След. >